РАССТАВАНИЕ СО СКЕПТИЦИЗМОМ: Личность не подлежит сомнению

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

ГЛАВА 7

РАССТАВАНИЕ СО СКЕПТИЦИЗМОМ: Личность не подлежит сомнению

Весной и летом 386 года Августин был сильно увлечен платонизмом (Пр. акад. III, 18; О блаж. жизни,4). Мир для него стал больше. И внешний, и внутренний. Бог Плотина был активной силой, освещавшей и внешнюю природу, и внутреннюю жизнь. Космос Плотина не был дуалистическим, но рисовал картину непрерывного перехода от света к мраку.

РАССТАВАНИЕ СО СКЕПТИЦИЗМОМ: Личность не подлежит сомнению

Весной и летом 386 года Августин был сильно увлечен платонизмом (Пр. акад. III, 18; О блаж. жизни,4). Мир для него стал больше. И внешний, и внутренний. Бог Плотина был активной силой, освещавшей и внешнюю природу, и внутреннюю жизнь. Космос Плотина не был дуалистическим, но рисовал картину непрерывного перехода от света к мраку. Неоплатоники, как и манихеи, проводили границу между светом и тьмой, вечным и преходящим, но они объясняли альтернативы, которые сменяли друг друга на ступенях лестницы. Неоплатонизм всегда подчеркивал постепенные переходы, связывающие конечные точки.

Платоники лучше отвечали на главный вопрос манихеев, чем сами манихеи. Темнота, зло и все преходящее суть не самостоятельные данные, а просто недостаток света, Добра и вечности. Точно также, как страх — недостаток мудрости (О блаж. жизни, 27-28), а глупость — недостаток знаний. Здесь Августин не нашел никаких частиц света. Зато он нашел трансцендентное и невыразимое божество. Кроме того, он должен был принять мир таким, каков тот есть. Учитель мудрости Плотин — это воскресший

Платон, говорит Августин, но, разумеется, такое воплощение не нужно понимать буквально (Пр.акад, III, 18).

Чтение работ платоников отвратило Августина от манихейства. А также повернуло его карьеру ритора от политики к философии. Теперь Августин понимал, что чести и славы, как смысла жизни, ему мало. Раньше он читал Цицерона и стал манихеем. Теперь он читал Плотина и стал христианином. Настолько непредсказуемым был культурный ландшафт поздней античности. С сентября 386 по март 387 года Августин жил в Кассициаке недалеко от Милана и там в трактатах «Против академиков», «О блаженной жизни», «О порядке» и «Монологи» он отказался от скептицизма. Августин не стал прятаться за удобным скептицизмом, которым, безусловно, мог бы воспользоваться как спасательным кругом, если бы его стратегией было равнодушие.

Скептики видели только то, что правдоподобно, но не непреложную истину. Правдоподобность, как ее понимали в античности, была не объективным свойством того или другого явления, а тем, что было только похоже на истину, но не являлось ею. Античный скепсис далеко не то, что в наше время называют поссибилизмом (possibilism), — когда и одно, и другое может быть случайным, — полемизируя против несомненных истин. Даже незнание не может быть точным. Августин сразу увидел, что скептики отказываются употреблять даже собственное понятие истины (О блаж. жизни, 14). Само собой разумеется, что надо знать истину (veritas), чтобы иметь возможность говорить о похожем на нее — verisimile (Пр. акад. II, 7). Что бы мы сказали о человеке, который заявил, что Лиценций похож на своего отца Романиана, но тут же признался бы, что никогда не видел Романиана? Это было бы бессмысленно, так же бессмысленно, как говорить, что знаешь возможное, не зная истинного.

Цицерон в «Учении академиков», казалось бы, лишь косвенно коснулся скептицизма и его значения. Но сделал это столь основательно, что долгое время люди признавали правоту скептиков. Цицерон говорил: мы не можем определить, что является действительным, а что — нет. Поэтому лучше всего держать при себе свои окончательные суждения, оставив за собой свободу незнания. Мечты, опьянение, безумие и иллюзии показывают, насколько зыбки границы между действительным и недействительным. Ни чувства, ни разум, ни математика, ни богословие не могут дать нам окончательный или безупречный ответ на вопрос, что такое истина. Именно скептический метод позволил Августину двигаться в направлении картезианской аргументации о существовании мыслящего субъекта как единственно незыблемой основы.

Августин считал, что скептики своими философскими рассуждениями уничтожают цель, ибо, отрицая истину, они отрицают счастье (Пр. акад. I, 3). Скептики не могут сказать, как поступать правильно (III, 16). Поэтому они и не счастливые, и не мудрые (О блаж. жизни, 14). Отказавшись от возможности найти истину, они отказываются и от Бога, и от счастья. Без истины нет счастья. В исходной точке Августин согласен с Аристотелем: все люди стремятся к счастью, зная или не зная, что это такое (О блаж. жизни, 10; О нравах катол. церкви, I, 3; О граде Бож. VIII, 8; О Троице, XIII, 4). Вопрос лишь в том, что такое счастье. У Аристотеля eudaimonia означает: «счастье, когда посчастливилось». Августин считает, что такое счастье лежит за пределами досягаемости человека. Варрон написал трактат «О философии», в котором перечислил 288 понятий, объясняющих, что значит быть счастливым. Все философские школы согласны, что счастье — это цель, но не согласны в способах, какими эта цель достигается, считает Августин (О граде Бож. XVIII, 41; О своб реш. II, 9).

Чтобы быть счастливым, надо обладать тем, чего желаешь. Но этого мало. Нужно еще желать того, что правильно, что не подвержено изменениям. Бог — единственное добро такого рода. Тот, кто следует Ему, живет хорошо. Тот, кто находит Его, становится счастливым (О нравах катол. церкви, 1,6). Человек становится счастливым, только когда владеет чем-то хорошим, что вечно и неизменно (О блаж. жизни, 11). Поэтому ничто, кроме Бога, не может Сделать человека счастливым (О своб. реш. II, 9 и 13; О 83 Разл. вопр. 35,2; О граде Бож. X, 16). Но, чтобы найти Бога, человек должен покориться Его воле и жить правильно (О блаж. жизни, 18; Монол. 1,6).

Душа должна очиститься, дабы она могла увидеть свет Бога и удержаться в нем, когда уже увидит его. Давайте представим себе очищение как путешествие по суше или по морю к дому нашего детства. Но, перемещаясь с места на место, мы не приблизимся к Богу, который есть повсюду; это возможно, лишь когда мы будем желать добра и делать добро (О христ. учен. I, 22). Бог — это «мера» (modus), ведущая к мудрости, то есть, ко Христу, который, по словам апостола Павла, есть Божия сила и Божия премудрость (О блаж. жизни, 34; 1 Кор. 1, 24). Ибо премудрость — это множество, а в множестве есть мера. Для души нет ничего выше, чем правильная цель, и она не довольствуется малым.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *