ХРИСТОС КАК «ВНУТРЕННИЙ УЧИТЕЛЬ»: De magistro

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

К первым дням возвращения Августина в Африку относится маленький диалог «Об учителе» (389), который, по образцу платоновского диалога «Менон», передает беседы с шестнадцатилетним Адеодатом. Августин удивляется понятливости сына, и это сочинение можно назвать рассказом об отношениях отца-учителя и сына-ученика (Исп. IX, 6). Августин хочет показать, что душа, собственно, ничего не принимает извне, но воспринимает все изнутри. Слова вообще ничего не сообщают и не передают от одного человека другому. Они только пробуждают к жизни воспоминания.

Этот диалог может также читаться и как прощание Августина со словами, которые он употреблял и которыми злоупотреблял, будучи преподавателем риторики, и как его обращение к Слову, которое было и есть мудрость Божия: «И не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник — Христос» (Мф. 23,10). В нашей общей школе на небесах у нас один общий Наставник, говорит Августин в одной проповеди (Проп. 299). Смысл этого в том, что красноречие не может ничему нас научить, если истина не просвещает душу изнутри. «Поэтому я соглашусь с тобой, что мы решительно не в состоянии что-либо выразить, если только душа наша, услышав слова, не перенесется к тому, знаками чего эти слова выступают» (Об учит. 22). Слова могут одинаково и скрывать, и обнажать мысль. Не все люди сами понимают, что они говорят. Кроме того, существуют ложь и обман (Об учит. 42). Каждый сталкивался с тем, что слова не всегда передают то, что имел в виду говорящий. Поэтому ссылка на мысли говорящего не может служить ключом к пониманию сказанного.

Телесные впечатления достаточно истинны, считает Августин. А вот фразы можно понять лишь в том случав, если человек уже знает истины, которые они пытаются выразить. Слова и фразы получают смысл только, если человек знает их смысл заранее (Об учит. 25). Учитель может служить лишь поводом к тому, чтобы ученик сам заново открыл свои собственные вечные истины: «Обманываются же люди, называя учителями тех, кто совсем не учителя, потому что по большей части между моментом говорения и моментом познания не бывает никакого промежутка; и так как внутреннее научение является вслед же за напоминанием говорящего, то и кажется, будто учатся извне, от того, кто напомнил» (Об учит. 45).

Таким образом, познание — это не учение, но спонтанное действие души. То, что как будто пришло извне, приходит все-таки изнутри. Душа никогда не бывает открыта наружу, она открыта только вовнутрь, к Богу! Если наши мысли совпадают с мыслями других людей, это объясняется их общим потусторонним источником. В последней инстанции Христос — это Логос, Слово Божие, «истинный Учитель». Он обращается к сердцу, независимо от того, слышит ли принимающий весть или читает (Об учит. 45; Переем. 1,12). Насколько смело и свободно Августин толкует Писание, становится ясно, когда понимаешь, что многие части этого диалога являются пересказом Послания к Ефесянам, 3,16-18: «Да даст вам, по богатству славы Своей, крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, Верою вселиться Христу в сердца ваши, Чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота…». Воистину нелегко предвидеть, что именно это место Писания могло привести Августина к такой теории познания.

Смысл учения Августина о языке в диалоге «Об учителе» состоит в том, чтобы приписать языку чисто вспомогательную функцию. «Чье же любопытство будет столь неразумно, что он пошлет своего сына в школу с той только целью, дабы тот узнал, что думает учитель? Но когда учителя при помощи слов преподали все те науки, обучение которым они приняли на себя, — науки о добродетели и мудрости, — тогда так называемые ученики отдают сами себе отчет, истинно ли то, что им сказано, созерцая внутреннюю истину сообразно со своими способностями» (Об учит. 45).

Язык состоит из знаков, которые учат нас, напоминая нам о том, что мы уже знали. Но как мы «знаем» то, о чем

нам напоминает язык? Это мы можем понять только через внутреннее «просвещение» (illuminatio) души Богом. Ибо одно дело свет, который мы видим глазами, и совсем другое — тот свет, который заставляет глаза видеть. Это собственный свет души, который исходит из того внутреннего, что стоит за «просвещением» (О Книге Быт. незаконч. 5, 24). Августин восхваляет божественное Слово с помощью произнесенных или написанных слов. Слова, не являющиеся названиями видимых вещей, имеют свои соответствия в душе человека. Невидимых вещей гораздо больше, чем видимых. Поэтому большая часть предпосылок для понимания языковых высказываний находится в душе, а не во внешнем мире.

Без предварительного знания, которым обладает душа, язык был бы бессилен. В случае нужды мы можем обойтись без языка, как это делают ангелы (О граде Бож. XVI, 6). Из-за этого «просвещение» божественным словом становится еще более чудесным. Языковые высказывания также дают много поводов для божественного «просвещения» души. Но язык есть и остается чем-то внешним. Он один никогда не может способствовать постижению истины. «Просвещение» души божественным Словом есть «внутренний учитель» или «высочайший учитель»: summus magister (Об учит. 2). Хаотические звуки слышимого языка, напротив, есть следствие грехопадения. Ибо Бог говорил с Адамом, Евой и ангелами непосредственно без слышимых звуков — так Амвросий относился к написанным библейским текстам. Инкарнация или материализация слова стала необходима только после грехопадения.

Августина как оратора и как писателя очень волнует язык. Он рассуждает о роли языка в познании и о знаковом характере слов также в трактатах «О диалектике» и «О христианском учении». То, что слово—знак (Об учит. 3; О диалект. I; О христ. учен. II, 1-9), многие говорили и до Августина. «Для людей слова являются важнейшим средством обозначения того, о чем они думают, если им нужно изложить это другим» (О христ учен. II, 6). Но что такое «знак»? Говоря о «знаке», Августин пользуется словом signum, но он использует также слово vestigium, которое означает знак в смысле «след». Августин первый подчеркнул, что знак всегда является знаком для определенного слушателя или читателя. Воспринимающий сам должен

придать смысл знаковым отношениям. Таким образом, Августин один из первых определил треугольник, состоящий из знака, посылающего знак и принимающего его,

С помощью знака посылающий его привлекает внимание принимающего к определенной вещи. Таким образом, знак есть нечто ощутимое, отсылающее к чему-то, что не является им самим. Августин понимает произнесенное слово, как непосредственный знак, а написанные слова как знаковую систему для другой знаковой системы, а именно для произнесенных слов. Сказанное» (dictio) состоит из «видимого знака» (verbum) и «содержания его значения» (didbile). Аргументация этой языковой теории приводится в незаконченном трактате «О диалектике», который большая часть экспертов считает теперь подлинным.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *