«КУЛЬТУРНЫЕ СТРАСТИ»

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

…Однажды что-то в этом духе Алена произнесла в присутствии отца и матери, то есть дала понять родителям, что знает свою «связующую роль». Лена так и не сумела закончить свою путаную фразу. Отец моментально уловил смысл и властно прикрикнул на дочку: «Стоп, хватит». Лена смешалась, покраснела, и все же отчетливо пронеслось в сознании: не всегда, стало быть, необходимо вносить ясность, и не все следует по полочкам раскладывать. Противной тенью мелькнуло: а надо пояснять только то, что выгодно. Отец по Лениным недомолвкам и гримасам, должно быть, понял, что Лена так или иначе осведомлена о некоторых домашних неурядицах и искала им истолкование. Фраза, которую произнесла дочь, повторяла то, что сказано было в странной, тихой, безнадежно унылой перепалке. Фраза эта: «Я — ваше спасение!» Так Алена переиначила фразу матери, поразившую ее тогда: «Надеялась я, Лена будет моим спасением, да вот не стала».

Так случилось, что она оказалась свидетельницей этой перепалки, этого разговора, нет, не ссоры и не спора, слова она так и не подобрала. Лена четко слышала и как будто видела лицо матери, упрекавшее отца за страшный грех. Оказалось, что старшая сестра Клара названа так в честь какой-то Светы, которую отец любил и которую вовсе не забыл, женившись на матери… Какой хитрый! Чтобы себя не выдать (чтобы все было «в порядке»), переиначил имя. Мать горько переживала, узнав об этом из случайно попавших к ней писем, где бывшая папина любовь, видно, сентиментально с ним это обсуждала. Значит, мало того, что он это совершил, он еще мать и Клару-Свету предал… Но разговор весь и велся не из-за прошлого, столь далекого, а потому, что, кроме давней Клары, была «особа», из-за этой особы мама завела Лену. Как спасение… Она так и сказала: «Спасения не получилось», потому что еще долго была «особа», а теперь другая, может быть, она есть и сейчас?

Не очень больно тогда это ударило Лену. Все было как во сне, и больше всего давило на сознание чувство вины, ведь пусть невольно, она подслушивает этот разговор. Тогда, помнится, отец стал выстраивать свою логическую оборону. Как будто он говорил такие слова, странные, нелепые.

«Ответственности я за это не несу, разве я тебя выбирал, разве я делал тебе предложение? Ты сама ко мне пришла. Вспомни, была ты молодой учительницей, вспомни, как пришла ко мне домой (домой!) со слезами, в волнении, чуть ли не в беспамятстве: мать под давлением жениха свадьбу уже назначила, пользуясь тем, что еще до знакомства со мной ты дала согласие замуж за него выйти. Что тогда сказала? Что согласна на все, только бы быть нам вместе. А я не скрыл, что не состоялась моя любовь, что на душе мрак, что ничего не хочу. Тебе тогда это было неважно, а мне все было немило. Мне было все равно, так я и сказал. На то ты и согласилась. Не согласилась бы, не взяла бы чужое, я бы, может быть, за Свету еще воевал, иначе бы сложилась и твоя жизнь и моя». Отец тогда встал с кресла, где сидел с газетой, и сказал странно торжественным голосом: «А Лена, мое она спасение. Единственное мое спасение». Он ничего не добавил и пошел на кухню, по дороге едва не задев локтем Алену, сидевшую между шкафом и стеной за драпировкой, где висели зимние вещи.

Из всего этого разговора наибольшее впечатление на Лену произвел сюжет с Кларой-Светланой. Значит, старшая сестра обманно так названа, значит, все время отец переводит ее имя, каждый раз! Сто раз на день! Вот что значит вечная любовь! Вечная, но потом была «особа», от которой спасение — Лена… И теперь кто-то есть. Но как придумал ловко. Нет, логично… «Неподсуден, господа присяжные заседатели», — и вновь отец, произнося эту тираду тоном скромного торжества, разводил руки в стороны. Мол, ничем не могу помочь. Ошибки в логическом построении не найдете… а значит, неподсуден. Пришло однажды в голову неприятное: «не пойман, мол»… и так далее. Вот, оказывается, когда порядок, когда не пойман… и когда все можно объяснить… алиби это называется. Но выучка отцовская начала свою работу. Лена тогда подумала: а раз логично? Что скажешь? Ничего.    

Как странно, что этот разговор не возникал в Аленином сознании раньше. То есть он как бы был и не был; или был, но с четкостью не всплывал. Как темное тяжелое облако, но гроза все медлила разразиться. Днем позже гроза прошла, пролилась облегчающим дождем — Алениными слезами, непонятными, без видимой причины, слезы будто примирили ее со слышанным, с отцом и с матерью. С тем, что она, Лена, — спасение, хотя и не стала спасением матери, зато стала спасением отца. Значит, все-таки все спасены, и она тоже. Воспитанный малой прием позволил как будто связать концы с концами, но, видно, непрочно, раз этот разговор всплыл в сознании и откликнулся фразой про спасение. Хорошо, умело отец «закрыл» тему.

Но почему вдруг ощущение, что недостает ей Егора? «Какая связь между этими двумя явлениями?» «Спасение». «Лассо». Слова эти вертятся на языке, они же ничего не объясняют, но сверлят мозг. Эти мысли-впечатления, чувства-импульсы-вопросы вихревым потоком прошли Через ее сознание за те несколько минут, что сидела она за столом, пока остывал завтрак. Рыжая Ленина прядь вызвала какие-то веселые ассоциации у тетки. Лена принялась теребить эту длинную прядь, разглядывала, будто что-то вспоминая. Но вспомнила — по ассоциации с рыжими волосами племянницы — Ага.

Что же не спросишь: «А где этот дурацкий Егор?» Удачно передразнив девочку, тетка лукаво усмехнулась и сама же ответила с готовностью: «Егора я видела с девочками в кино и возле танцплощадки. Вертелся, хоть шестнадцатый год мальчишке всего. «Хотим в рабочие идти», — передразнила она Егора. — Нелепый, в сущности, парень», — добавила она, видя, что Лена на этот раз помалкивает.

Лена сощурила зеленоватые глаза. «Нелепый потому,- что не подлизывается ко мне, как другие, кому перспективный аттестат получать, с мамой его предварительно согласовав. «Нелепый»,она передразнила тетку, норовисто задрала голову и мрачно проговорила:,— Зато не подлиза, ведь правда? А рабочий класс — это чем же плохо? Может, я тоже решила в рабочие пойти…»

«Да кому -ты-нужна? Кто подлизывается к тебе? Подлизывается, подумаешь?» — Ага явно не услышала последней фразы.

Тут Алена не выдержала и высказала то, чего говорить не собиралась.

«А вот ваш хваленый Витенька. Вы ведь его прочите мне в кавалеры, нет, скажешь? Витенька этот со мной только дома такой перед мамой и папой, и передо мной, конечно, милый и любезный. В школе-то я для него сопливка, он стесняется со мной общаться. Стесняется. Понимаешь ты? Хотя дома мы про все говорим, и разницы никто не видит».

«Ну и что, что стесняется, он десятиклассник и медалист будущий, а ты кто? Подумаешь, восьмой класс кончаешь. Что же, он бегать за тобой должен?»

«Но бегает же, когда десятиклассники не видят. (И должен бегать, говорили дерзкие Ленины глаза.)

А если хочешь знать, так я его разоблачила».

«Ну уж, разоблачила. А собственно, в чем же? Да и ты кто такая: разоблачать-то?» — распалилась Ага.

«А вот и разоблачила. Помнишь, в конце третьей четверти мне вручали приз за лучшее исполнение гимнастического номера. Помнишь?»

Ага, конечно, помнила, она приходила на все вечера, где Лена выступала в самодеятельности, либо на показательных соревнованиях, либо в концертах с номерами художественной гимнастики. Конечно, помнит, какой это был триумф. Здесь дочке руководительницы районо «подсуживать» не приходилось. Дочка в спортивных достижениях была сильнее, чем в учебных.

«Так вот, — продолжала Алена, — когда я получила приз и все хлопали, а мальчишка один гвоздики преподнес, Витек не стал прятаться по углам, подошел ко мне у всех на виду, знакомством со мной выхвалялся. Здесь я ему подходила, потому что призерка, и это перекрывало вроде мой возраст, то есть неудобства от того, что водится он с восьмиклашкой. А то стыдно ему при других со мной в школе по залу пройтись. Дома у нас можно, здесь на даче торчать — это можно тоже. Знаешь, что он вон в той аллейке себе позволял? Конечно, тайком».

Ага округлила глаза. Вот уж кто-кто себе ничего не позволит, так это Витенька. Совершенно застрахованный вариант дружбы для вулканической девчонки. Да как он будет себе позволять, если на медаль идет? Ленина мама ему же голову оторвет.

«А вот позволял, только когда никто не видел. А тут, в школе, перед всеми, видишь ли, предъявил на меня права. Разлетелся при всех, и запанибрата. Как ты думаешь, что я ему ответила? Я тогда в спортзале ему при всех, кивнула. Небрежно, учти, подошла к мальчишкам из нашего класса. В купальнике, учти, и с гвоздиками. Поболтала для приличия минуты две и ушла, как Алла Пугачева. Но только молча, с цветами, а он так и стоял с открытым ртом, весь красный. Вот когда над ним смеялись эти десятиклашки! Я хотела ему сказать из «Онегина», как Татьяна, — «как с вашим сердцем и умом быть чувства мелкого рабом», но больно много чести…»

«Да ты что? — Ага опешила. — А собственно, почему? За что?»

«Вот и не понимаешь ты. Вот и не поймешь за что. С девочкой дружить, а бояться показать — это не трусость? Он из половинок состоит, для всех одна, а другая по секрету. Он трус».

«Ну и что? Ну и понятно, что трусит, а надо, чтобы над ним смеялись — медалист с восьмиклашкой ходит? Хочешь, чтобы он тебе публично объяснился в симпатии? Ну знаешь, хороша ты. Вот норовистая, вот распустили тебя. Права какие взяла».

Ага была искренне возмущена и разгневана.

«Так ведь он совершенно искренне к тебе относился, ну симпатизирует он тебе, увлечен, сама же знаешь, девчонка ты паршивая!»

«Это же еще хуже, это самое плохое! Предавал, значит, эту симпатию: лицемерил бы — простительно: я для него вроде бы орудие, ну там для чего-то. А раз искренне! И раз прячется, два варианта у него — для всех, и для меня, нет уж! Мы и квиты. Он поступает, как он хочет, как трус, и я как хочу, при всех его охарактеризую».

Слово из маминого лексикона пришлось кстати.

«Хватит про Витеньку. С ним я теперь на равных. А Егор трусить не станет, а лебезить уж и подавно. Ему ничего не стоит сказать, что он про меня плохое думает, насмешки может надо мной строить. Но зато он не предаст никогда и никогда водиться не станет по секрету. Вообще, жить по секрету и еще жить одновременно на виду ужасно», — у девочки сорвался голос.

«Ведь не о себе это она, конечно», — поняла Ага. Тетка покраснела, и пока придумывала, как перевести разговор в другое русло, услышала решительное продолжение тирады:

«Да-да, я знаю, что папа тоже по секрету живет, что у папы кто-то по секрету постоянно есть наряду с мамой, с нами».

Об этом Ага -говорить не хотела, у нее забегали глаза.

«Не тебе критиковать папу. Уж к тебе-то он безупречен. Собственно…» — Ага помолчала и решилась продолжить. — Собственно, ты для него самое дорогое.

Лена болезненно поморщилась.

«Я это знаю. Ну не буду, хватит. А Витечку вашего не уважаю. Вот Егора уважаю. Ему я сама нужна или не нужна».

Алена явно импровизировала или, как решила тетка, болтала «с потолка». Не могла же в самом деле все разложить по полочкам: и про отца, и про всеми одобряемого Витеньку, и про этого Егора… В голову ведь никому не могло прийти, что может появиться на горизонте спецшкольницы, капризули и маминой дочки какой-то деревенский Егор.

«Да не нужна ты ему. Не нужна совсем. Взрослый он. Зарабатывает уже, семье помогает, интересы у него другие. Ты в университет, а он на завод пойдет. Неужели не ясно?»

Алена метнула на Агу гневный взгляд, выскочила из-за стола, перемахнула через невысокие перильца крыльца, схватила прыгалку и помчалась вон из палисадника.

Тетке Are было над чем задуматься. Прежде всего надо родителей девочки ввести в курс дела. В какой курс? Какого дела? Разве произошло что-нибудь? И в чем, так сказать, событие состоит, сюжет его? Прыгалка — как она потянула девочку магнитом и как магнит этот утратил притяжение из-за отсутствия зрителей? Про Витьку, как против него же обратила хитренькие уловки дружбы, полезной для перспективы, однако «по секрету»? Или про то, как потревоженным оказался «спящий» лев, зашевелились и прояснились домашние тайны, ведь ради младшей дочери создавалась в доме декорация согласия? Или про Егорку деревенского, вдруг он оказался в центре внимания взбалмошной, в зените трудного возраста девчонки? Но чтобы что-то рассказать, самой надо осмыслить, а пока в голову Аге приходило только одно: девчонка почувствовала самостоятельность… И эта вооруженность, от отца она идет, вооруженность бездушной логистикой, умением подогнать любое свое действие под приемлемое, этот навык предъявления того, что требуется в данный момент… Освоено оружие, силу которого она столько раз видела на примерах побед отца в спорах и размолвках. Как-то вдруг это все. И очень уж густо навалилось на тетку, а роль-то ей отведена небольшая: покараулить девочку. Обычно миссия присмотреть за Леной длилась все лето, а ныне короче — с недельку, до отъезда в Болгарию. Встреча с племянницей с самого же первого дня после годового перерыва озадачила ее чрезвычайно. И что-то еще тревожило Агу, никак не уловить, что именно — интонация? Фраза? Намек? Намерение? В потоке реплик, «всплесков» (как она назвала про себя Аленины речения), таких хаотичных, таких экспансивно сиюминутных, было все же что-то определенное — что? Опять на поверхности самостоятельность!

И как передать .эту возникшую тревогу сестре и зятю в те несколько часов, что проведут они на даче в конце недели перед самым отъездом.

Принявшись налаживать дом, простоявший бесхозно почти год, она вспоминала Аленкины «всплески».

К обеду Алена не явилась. Это уж вовсе никуда не годится! Обычно терпеливая к проявлениям характера .племянницы и терпимая, тетя увидела в этом неуважение к ней, впрочем, тревога заглушала обиду. В Москву уехала с прыгалкой в руке? Может ведь и такое прийти в голову. К подружкам-соседкам заглянула? Но как будто нет сейчас здесь никого. Егора разыскала? Но тут гордость скажется: ни за что Алена не побежит за мальчишкой, а сам он не появлялся на их улице, не знает, может, о их приезде. И не уйдешь из дома, и дожидаться, мочи нет, вот-вот и смеркаться начнет, что тогда? Где искать, как объясняться, что сказать родителям в конце недели? Дожить бы до их приезда… Дотянуть бы до появления Алены, инфаркт ведь хватит, того и гляди…

До инфаркта дело не дошло. Алена явилась. Вернее, состоялось появление Алены. Едва не клокочущая вулканным пламенем, в рыже-огненном венчике растрепанных волос, она взлетела на крыльцо. Не отступая от нее ни на шаг, неторопливо, но из-за широкого шага вровень с ней двигался Егор.

Странный был Егор. Непривычный. В модной кожаной куртке, аккуратный зачес открывает круглый лоб над серыми круглыми глазами, сейчас не дерзкими, как у школьника, «приговоренного» Лениной мамой к ПТУ, а холодновато-решительными, взрослыми. «Реванш брать пришел», — почему-то испуганно подумалось Алениной тетке. Почтительно, пожалуй, подчеркнуто поклонившись хозяйке, он обернулся к Алене.

«Так я нужен тебе?» — спросил он.

Тон, голос, манера — все это совершенно непохоже на то, что было знакомо в Егорке. Тут вот на улице совсем недавно он был «этот противный Егорка». Значит, это его тетка Ага видела на танцплощадке, а думала просто разыграть Алену.

Вопрос Егора Алена встретила ершисто: «Боишься, так иди». Он пожал плечами и встал у перил веранды, возле крыльца.

— Тетя, я кое-что решила, надо поехать в город, сообщить нашим. Или дать телеграмму.

Решила! Алена?! Вместе с этим взрослым элегантным Егором?! У тетки ощутимо заныло сердце, сжало затылок. Так…

Алена, сверкая глазами, без всяких предисловий принялась излагать.

«Решено: я не буду клерком…»

Пауза вместила воспоминание, окрашенное у тетки и племянницы в разные тона, но сюжет всплыл один и тот же.

Отец Алены непривычно нервничает, мать комментирует привычно хмуро: стоит ли всю эту дипломатию заводить, ну, подстроишь ты голосование, ну будешь ты собирать членские профвзносы, добьешься, что выберут. Все равно ведь — научный клерк, им и останешься. Мама никогда «не давила» на отца. Едва в ответ на вопрос или упрек заслышит рассуждение «логично?» и

«может, опровергнешь?», горько и насмешливо улыбалась, уходила, не дождавшись завершения речей. Тут же справедливая мама проявила редкую настоятельность: не насчет собственных — о чужих делах тревожилась.

«Прошу тебя, не строй ты козни, потом против тебя же обернется эта твоя кампания: ну подобьешь ты людей, ну получит твой директор тридцать голосов против, ну насолишь ты ему, и что из этого. Ведь скверное дело, такая суета закулисная и по тебе ударит. Ты же научный клерк, как бы ты ни старался, Талейран копеечный». («Талейран копеечный». Вот это да!» — ахнула Алена.)

…Видя готовность отца отвечать, мама тогда только устало махнула рукой.

«Да брось ты умничать насчет твоего неформального лидерства, нет его ни в науке, ни вообще, вон суеты сколько, чтобы голоса собрать — за себя да подбить против директора голосовать…»

Ага, слышавшая все это из другой комнаты, тогда молча согласилась с сестрой: клерк. С претензиями, с самомнением, а сестры недостоин.

«Нет!» — едва не закричала тогда Алена, скрючившись в своей комнате у стола. Она не знала, против чего и возражает, может, против безнадежной уверенности матери — в чем? Понадобилось в словари заглянуть насчет клерка. Историк, он же преподаватель истории (о себе любит говорить — социолог), про неформальное лидерство как-то рассуждал на уроке. (Лена ходила у него в неформальных лидерах…) На переменке он пояснил Алене в ответ на ее вопросы про неформальный престиж. Словесную комбинацию «неформальный престиж клерка» она не посмела произнести вслух, но мысленно повторяла эту комбинацию со странной горечью и в то же время бесстрашно. Что-то делали с ней эти слова, жестокие, нелепые, они вызывали слезы злости.

Паузу, насыщенную чувством, будто сейчас прольются злые слезы, Алена прервала для нового заявления.

«Начальницей тоже не хочу быть, чтобы ко мне подлизывались?!» Она опаляющим взглядом посмотрела на Егора. И эта реплика окрашена переживаниями. Для Аги — ощущением обиды за сестру. Мамы и папы «перспективных» детей перед ней, бывает, заискивают, только разве ее это вина? А труд какой! Зарабатывает ведь больше мужа. А дипломатию дома вести, чтобы дети не чувствовали ее горечи, а порой отчаяния, чтобы не догадывались про Свету-Клару, про «особу» и прочих «персонажей». Хотя Алена случайно что-то и узнала. В чем это скажется, как проявится, сочувствием ли к матери? К тому же Аленка определенно переживала обиду, некогда нанесенную матерью Егору. Испытывала чувство сознания, что гордость и влияние ее в классе обеспечено не ее качествами, а маминой ролью в судьбе «перспективных». Девочка стыдилась этого, так же как тех голосов, которые отец добывал, чтобы создать престиж.

То, как Алена переглянулась с Егором, убедило тетку: девочка хочет снять с себя именно Егорово тяжкое обвинение «задавака за чужой счет». То самое обвинение, из-за которого расстроился прошлогодний пикник, этот дачный парад отличников. Господи, неужели весь год она держала это в памяти. И это, и «клерка», и Клару, и все-все, а теперь…

…А теперь главное:

«Хочу получить специальность и работать. Сама чтобы зарабатывала».

Снова взгляд на Егора, ясно говорящий: «Как?»

Всем пришло на ум одно и то же, много раз рассказанное тут, на веранде, членами того педсовета, на котором обсуждали Егорову судьбу. Вспомнили, как Егор ответил завучу, узнав решение педсовета: «Гагарин ПТУ окончил…» Будто это прозвучало сейчас, а Алена продолжила его фразу: «Может, я тоже космонавтом стану». А глаза, глядящие на Егора, говорят: «Как и он».

Выдержка оставила тетю Агу.

«Все, все можно обсудить! Обсудить спокойно, со всеми домашними! Что -за декламацию ты тут устроила, господи! Или опять спектакль это, для аплодисментов?!»

Неудачное, видно, вырвалось слово. И улыбнулась, не сдержала улыбки: вправду ведь глупость все это, очередная блажь. Глаза Алены сузились, губы сжались в твердую черточку. Гневный взор за что-то карал главного зрителя — Егора.

«Ах, спектакль… спектакль… Это верно. Без документов, без оформления у вас все спектакль. А я документы подам завтра в ПТУ».

Лена метнулась в комнату и тут же вернулась со спортивной сумкой. Взглянула на Егора независимо, но нет, втайне надеясь, на поддержку. Егор сделал два шага ей навстречу:

«Не поздно и через неделю…»

«Нет, именно поздно, именно через неделю поздно», — запальчиво ответила девочка, подлетела к тетке, поцеловала ее в щеку и обернулась к парню.

«Ты со мной?» Ответа не требовалось, он вышел вслед за ней, поспевая спокойным шагом за ее торопящимися, припрыгивающими шажками — через кратчайший дачный проулок к станции.

…Ага, не вдруг очнувшись, поспешила в другую сторону, к телефону. Сказать сестре. Но что? Быстрее прячьте Ленины документы? Вулкан заговорил, берегитесь взрыва. Или про клерка? Или про Клару? Про Егора?..

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *