РУССКАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Стосемидесятипятилетие Московского Университета… Но разве мы имеем основание праздновать его? Разве он дожил до этого юбилея? Разве это Университет — то, что там творится? Разве это Академия? Разве возможна Академия в этом потоке всеобщего порабощения и поругания?

Это поругание и извращение происходило на моих глазах, и воспоминание о нем никогда не изгладится из моей души. Я видел это бесстыдное действо; но я видел и то достоинство, то мужество% с которым русские академики отстаивали свою Академию. Я знаю те традиции, которые они внесли в эту борьбу и которые они из нас вынесли. И свидетельствую: жива Русская Академияжив Московский Университет.

Началось с прообраза.

Отстреляли по Москве октябрьские пушки, стихли первые белые пулеметы. Перемирие и сдача оружия. Я в анатомическом театре Университета. Он завален трупами, подобранными на улице. Лежат сплошными рядами, на сдвинутых столах и на полу. Как много студенческих тужурок… На лицах застыло как бы недоумение, вопрос — и мука. Сторож называет их «белыми дружинниками» Хаос трупов и мертвая тишина. Обреченная Академия подобрала с улицы своих первых героев.

Коммунисты не сразу принялись за нас: целый год им было не до Университета. Было только две попытки «заманить»; две ставки на продажность. Одна — в «Обществе младших преподавателей»; где небольшая группа большевиков, человека три, буйно требовала «классовой» борьбы с профессорами и «демократической реформы» Университета, суля от имени власти позорные прибавки к жалованью; буйство встретило должный отпор. Другая — в Совете профессоров: коммунисты хотели «признания» и «сотрудничества» и предлагали «новые ставки» (инфляция была в полном ходу). Помню негодующие, презрительные речи профессоров: «Будем голодать, — говорил один, ныне покойный, — но не примем тушинских пожалований от воров!» «Голод в наших семьях, — говорил другой, ныне находящийся за рубежом, — но зажмем наше сердце, стиснем зубы и будем терпеть: Русская Академия не примет позора!»

Помню последний диспут в Московском Университете: диссертант, недавно выпущен из чрезвычайки1; у одного из оппонентов в эту ночь произвели обыск, забрав все его рукописи и оставив на квартире засаду — вернуться домой с диспута он уже не мог; другому оппоненту предстояло пробыть на легальном положении всего три месяца…2

Осенью нас настигла «первая реформа»: все «трехлетние» приват-доценты были переименованы в «профессоров». «Реформа» была встречена молчаливым презрением: ведь еще Хлестаков сказал: «пусть называются»… Но атака уже готовилась по всей линии. И уже попадались на университетском дворе подозрительные фигуры, которые, сильно грассируя, спрашивали: «товарищ, где здесь записывают в красные профессора?»; и уже поговаривали о,рабфаке, а в Совете профессоров стали появляться какие-то темные личности «с мандатами»; и уже бывали случаи, что арестованные профессора — в чеке3 или Бутырках — принимали зачеты у арестованных студентов и давали им указания по «литературе предмета»…4

Помню «отмену» юридического факультета: должен был быть создан факультет «общественных наук», к которому пристегивались все историки, отделенные от историко-филологического факультета.

Началось с факультетского собрания юристов, на которое от наркомпроса явился плюгавый мальчишка наглого тона: «Товарищи профессора! — картавил он, брызгал слюной и кокетничал шоферским шлемом, — октябрьская революция овладевает университетом; если вы не захотите признать этого и подчиниться, то вы будете завтра же на улице». И после этой подготовки — новое заседание: 13 профессоров и 13 человек «ученых» коммунистов из наркомпроса, — целый музей обиженного и притязательного подполья, целые снопы злобы в глазах. А за нами стояло 70 человек неприглашенных профессоров и доцентов, которым грозило немедленное увольнение; и коммунисты добивались от нас «добровольного согласия» на то, что такие-то назначенные ими раритеты из подполья тоже будут «преподавать». Мы не могли помешать назначению; но выбирать и признавать отказывались наотрез. Заседание тянулось пять часов. Нам ежеминутно грозили увольнением семидесяти неприглашенных. В начале шестого часа — ультиматум: или мы выберем Стеклова- Нахамкеса5 на кафедру «истории третьего интернационала» (Sic!), или мы все (13+70) увольняемся «на улицу». Мы совещались недолго и категорически отказали: «на улицу — так на улицу». И когда на следующий день мы (13) передавали коллегам (70), как мы боролись и как нас всех «уволили» — мы оказались все солидарны, ни слова возражения или упрека. Один не согласился; один уговаривал нас идти в Каноссу6 и просить о примирении, — тот самый, кто впоследствии служил спецом при торгпредстве в Лондоне и в Россию более не вернулся7. А «с улицы» нас скоро вернули назад.

Помню первого декана на новом факультете «общественных наук» — С. Н. Прокоповича. Мы предложили ему этот пост, как бремя, как боевое задание; и сейчас отрадно вспомнить, как смело и твердо держал он наше боевое знамя…

Помню нашего мучителя, почетного чекиста М. Н. Покровского: это остановившееся лицо маньяка, эти вытаращенные, всегда отвертывающиеся глаза с выражением злобного испуга, эти холеные руки с острыми ногтями, вечно тревожная оглядка на дверь и вскипающие на губах пузыри.

Помню еще борьбу с коммунистическим напором, которую мы вели в качестве «союза профессоров». С марта 1918 года во главе его стал В. И. Ясинский8, наш директор Русского Научного Института в Берлине, человек большой воли и мужества, непреклонный в своем противобольшевизме, всегда разговаривавший с коммунистами тем тоном категорического отпора, от которого они терялись и шли на уступки. Десяток ордеров на арест и три увоза нисколько не поколебали его, и наш совет, стоявший за ним, знал, как он понимает академическое достоинство, шел за ним до конца. Имея его во главе, наш союз категорически отказал коммунистам в 1920 г. вступить в красный «профсоюз», предоставляя им выполнять все их угрозы и готовясь к худшему… И победа осталась за нами.

Помню «прощальное собрание» закрываемого историко-дипломатического факультета в 1921 году. Помню и никогда не забуду вещие слова, сказанные одним из умерших ныне коллег: «смотрите, на нашем Акрополе нарастает слой персидского мусора; мы призваны оставаться на месте и бороться с этим мусором до последнего вздоха»…

Помню еще… но не пришел еще час вспоминать вслух все то, что запомнилось навсегда, в чем горела и закалялась душа. Не умолчу только о расстрелянных и замученных русских профессорах: мы насчитываем их до шестидесяти, с А. А. Волковым9, А. И. Астровым10 и Н. И. Лазаревским11 во главе, не упоминая о тех, что умерли от голода, предпочитая смерть унижению, и тех, что наложили на себя руки, не вынеся позора и отвращения… Не умолчу еще о тех, что взялись за оружие вместе с В. X. Даватцем, и о тех, что оставили свои кафедры, семьи и очаги и пошли бороться к белым вслед за П. И. Новгородцевым, князем Е. Н. Трубецким и П. Б. Струве, и о тех, что ныне мученически томятся в Соловках (помоги им, Господи!). Их имен не забудет ни Россия, ни Русская Академия.

Вот уже 12 лет, как Русская Академия, возглавляемая старейшим Московским Университетом, борется за свое звание и достоинство. Вот уже двенадцать лет, как русские ученые стали мучениками или изгнанниками; а их мучители и изгонятели стали говорить от лица Русской Академии. Бесстыдное, свирепое, обезьянье действо! Кого обманет оно? Кто поверит его ужимкам и наваждениям? Кто назовет Академией школы партийных болтунов и кафедральствующих фигляров?

Русскую Академию, Московский Университет видим мы ныне так, как не видели еще никогда. Ибо к славным традициям, унаследованным нами, наши поколения прибавили еще одну: бороться до конца за достоинство ученого и за независимость науки. К традициям науки прибавилась традиция волевойпатриотической воинственности, к традиции исследования — традиция исповедничест-ва\ к завету «жизнь для науки» — завет «смерть за науку».

Не бывает вечного гонения. Всякое гонение временно. Всякое гонение укрепляет духовные традиции и закаляет сильнейших. В старину было поверив, что непобедим тот город, в стену которого замурован живой человек. Это стояние на живых костях дало гонение коммунистов: Русская Академия куплена ныне ценою мучений и крови; и что может лишить нас этого достояния?

Нет, не в зданиях живет Академия; а в духе: в живых и священных, наследственно блюдомых духовных традициях. И правы мы, что празднуем ныне стосемидесятипятилетие Московского Университета.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *