Час первый

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

1

Когда человеку плохо живется на земле — он мечтает наяву и во сне и ему кажется, что эти мечты и сновидения утешают и вознаграждают его. Это общечеловечно, это психологически естественно и понятно; так всегда было и будет. Не следует только принимать эти мечты за осуществимый план жизни, за реальную политическую программу; не следует думать, будто эти мечты и сновидения — содержат какое-нибудь положительное, верное творчество; кто это забудет, того настигнет разочарование, а может быть, и целое жизненное крушение.

На протяжении тысячелетий несем мы, люди, в трудах и страданиях возложенное на нас Высшею Рукою бремя жизни и утешаем себя в ночных сновидениях и в дневных грезах, в простонародных сказках и в кабинетных утопиях — представлениями о жизни, свободной от трудов и страданий, полной удовольствий и наслаждений.

«Ах, эта проклятая жизнь, чтоб ей провалиться; а ведь все могло бы быть совсем иначе» — вот припев нашей жизни, из века в век. Что это за «совсем иная» жизнь — мы сами не знаем; и времени не хватает, чтобы все додумать, и воображение наше не справляется с этой задачей. И если бы заставили нас договорить, чего же мы хотели бы, то мы наверное сумели бы дать только отрицательный ответ; пусть все неприятное, утомительное, обременительное — исчезнет; и пускай все обратное — настанет и осуществится («чтобы сладкий виноград сам рвался и нам в рот клался…»).

Человеческое бессознательное не любит лишений, напряжений и огорчений; оно стоит за удовольствия, за легкую жизнь. И при этом оно одновременно — страстно и наивно, ненасытно и легковерно; его влечения древни и устойчивы, как вселенная, а притязания и надежды его всегда ребячливы.

Человеческое бессознательное не мыслит, а цепляется за свои расплывчатые желанности и с детской доверчивостью прислушивается к туманным сказкам о блаженной стране и о блаженной жизни в ней. Трезвые речи о «необходимом» и «невозможном», о том, что в лишениях есть творческая сила; что неутомимость есть залог победы; что надо двигаться по линии наибольшего сопротивления; что жизнь состоит в ношении бремен, а не в стряхивании их; что смысл жизни не в удовлетворении всех потребностей, а в творческом преображении страстей; что вообще дело не столько в человеке, сколько в Боге — все это человеческое бессознательное слушает неохотно или не слушает совсем. Это — язык мудрости и разума, и звучит он не для инстинкта, а для духа.

И вот на протяжении тысячелетий человеческому бессознательному снится массовый сон о блаженном тридесятом царстве; о сказочном, утопическом счастии; о райской жизни в стране вечного досуга, где не будет ни болезней, ни слабости, ни старости, ни заботы, ни труда, ни лишений, ни голода, ни запрета, ни греха, ни преступлений, ни наказаний, ни принуждения, ни несправедливостей.

Иногда это сновидение относится к прошлому, к воспоминаниям: так было — где-то, когда-то — в раю — в Эдеме, что значит «сад упоений», — но потом это состояние утратилось, исчезло; иногда это сновидение толкуется пророчески и относится к будущему: нас ждет некий золотой век — некое блаженное тысячелетнее царство, и так как — никто не знает, когда оно придет, то оно может настать скоро, может быть, со дня на день.

Одни утверждают, что это состояние ждет человека в потусторонней жизни, в Валгалле Вотана, в раю Магомета; другие настаивают, что это блаженство осуществится в земной жизни, и даже уверяют, будто они знают, как осуществить его; и понятно, чем сильнее уверенность людей в посюстороннем осуществлении этого вожделенного порядка, тем нетерпеливее он становится, тем менее у них согласия и способности принимать и переносить реальную земную жизнь, полную — ненавистных трудов, лишений, болезней и всяческих запретов.

И вот, вся история человечества может рассматриваться с точки зрения этого тысячелетнего сновидения, или, выражаясь научным термином, — хилиастической утопии. В глубине души своей человек есть хилиаст — и утопист — беспочвенный мечтатель о тысячелетнем царстве счастия. Христианство переломило всю историю человечества — и в этом пункте, как и в других, оно открыло человеку, что блаженство доступно только духу, чистому духу, не смешанному с плотию и не влитому в земную душу; что все земное существование, со всеми его бременами надо принять, не требуя блаженства на земле, но совершая земную жизнь, как служение и подвиг; что блаженство надо заслужить через это; что блаженство состоит в созерцании Бога; и что оно может быть доступно человеку и в этой жизни, поскольку дух утвердит свою победу над своеволием и самозаконием противодуховной или недуховной плоти; этим христианство научило человека — восходить по линии труднейшей, по линии наибольшего сопротивления — и побеждать; именно принятие горечи — открыло человеку путь к сладостии не к сладости земли, а к радости неба.

Это богооткровенное учение — не только приковало взор человека к Богу и к потусторонней жизни, но сообщило христианскому человеку заряд величайшего жизненно-земного творческого реализма. Подумать: Сын Божий пришел на землю, — принял плоть и недуг, и слабость, и возраст, и труд, и лишение, и запрет, и несправедливость, и муку, и смерть — и победил’, и восшел к

Отцуи нам заповедал творить тако; и заповедал нам принять земное бремя, терпеливо нести его, умерить свои похоти и притязания; не требовать многого, брать даваемое; и из малого, может быть, из ничего — творить ценное, великое, божественное; не ждать земных услад, а хотеть большего. А это означает — принимать мир земной таким, каков он есть, и в нем со смирением творить Закон Божий.

Бог дает нам этот мир через природу и через наше рождение в свет; от Него каждый из нас приемлет со смирением общий закон бытия и свою личную свободу. И христианину непозволительно буйствовать в бесплодном и бессмысленном мироотвержении, в горделивых и заносчивых покушениях переделать мир, или заново создать тело и душу человека и т. д.

Надо понять, какой заряд творческого реализма заложен в этом христианском мироприятии и духовном смирении. Этого заряда хватило на 2000 лет. Вся современная культура создана из него, создана им. Вера в Бога, в духовность и потусторонний мир научила человека ясному воззрению на мир, творческому спокойствию, духовному терпению, нравственному смирению, миролюбивой общественности, государственной лояльности, здоровому правосознанию.

Тысячелетний сон был обезврежен для земной жизни во всей его химеричности, беспочвенности, безнадежности и революционной кровавости. Христос как бы заклял судорогу утопизма и беспочвенной жадности; мы сказали бы теперь: судорогу классового интереса и социалистической революционности; Христос научил людей не посягать на землево имя предстоящих небесных достижений. Ибо: нет на земле райских блаженств — ни для кого в отдельности, ниже для всех сообща.

И если бы люди начали верить в достижимость земного рая, требовать его друг от друга и наивно подозревать друг друга в тайном обладании им, — вырывать друг у друга клочки земной сытости и призраки чувственного счастия, — то вся жизнь превратилась бы в воину всех против всех, мир и тишина исчезли бы навсегда, творчество стало бы невозможно и духовная культура не состоялась бы никогда.

Две тысячи лет человечество держалось и созидало на этой великой, вечной основе: «на земле мир, в человеках благоволение»1. На христианской готовности людей — служить не посягая и строить не гоняясь за неосуществимыми химерами — трудясь и неся бремена во имя Божие. Нетрудно понять, что эпоха, уходящая от христианской веры, поставила все на голову. Потерять Христа, Сына Божия, потерять Его завет, оторваться от духовного блаженства в потустороннем мире — значит прилепиться к земле, вернуться к земным посяганиям, возродить в себе тысячелетний сон о блаженной жизни и приступить к ее осуществлению во что бы то ни стало.

Такая эпоха неизбежно станет эпохой брожения и волнений, революций и крови.

В такую эпоху начинает казаться, будто массы переутомлены, не могут больше терпеть, потеряли мужество и силу; затаившаяся в бессознательном утопия просыпается, всплывает наверх и пытается вступить в жизнь; и как будто в ответ этому пробуждению выступает множество мнимых пророков, начинающих заговаривать с этой химерой, будоражить ее, говорить от ее лица и защищать ее «великие» и «священные» интересы; это отчасти наивные мечтатели, которые сами болеют этой сонной химерой, сами заболевают ее пафосом и начинают что-то вроде религиозно-сектантского брожения; отчасти же это честолюбивые демагоги, которые затевают безответственную и злую игру с массовой душой, будя и дразня ее, агитируя и пропагандируя, вызывая к жизни слепые страсти, с тем чтобы выехать на них и добиться власти; это люди без веры и совести, без родины и без сострадания, интернациональные карьеристы, коим, по слову Пушкина, — и своя шейка копейка, а уж чужая головушка — просто полушка.

И вот конец XVIII века дал первые ростки безбожия и революционности во Франции. Весь XIX век ушел на подготовку и взрыхление почвы и на революционный посев будущего. В середине XIX века появился главный теоретик и основоположник социалистической химеры Маркс. Сложились первые интернационалы. После него несколько десятков лет длилось колебание — между демократически-эволюционным движением и диктато-риально-революционным. В начале XX века окончательно оформилось второе — дальнейшие события всем нам известны. Ни обозначать точно их месторазвитие, ни описывать их развитие на месте — нам нет надобности.

И ныне нам остается только подвести итоги и осмыслить происшедшее.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *