Шеллинг. Философия исследования о сущности человеческой свободы.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Две особенности характеризуют философствование Фридриха Шеллинга (род. 1776 — + 1854) — вера в силу человеческого познания и непрестанное развитие основных воззрений. Шеллинг не был рожден рационалистом, и мысль его никогда не останавливалась специально на теории познания. Интуитивист по преимуществу, он всегда был чужд тому трагизму рационалистического самоограничения и тому духу дифференцирующего проникновения в философские проблемы и понятия, которым характеризуются искания Канта.

С самого начала Шеллинг воспринял учение Фихте о том, что человеку доступно интеллектуальное созерцание недр своего духа, и с легким сердцем расстался с абсолютным вне субъекта (вещь в себе), получив взамен постижение абсолютного внутри субъекта (Ich1). С этих пор и до конца истинное познание было для Шеллинга всегда абсолютным познанием абсолютного; вера в доступность человеку такого познания ни разу не поколебалась в его глазах и обнаружилась с особенной силой в ту эпоху (1802—1809), к которой относятся настоящие сочинения. Идея научной достоверности нераздельно сливается у Шеллинга с субъективной убежденностью в верности своего прозрения и с ощущением целостности в своем построении; в данную эпоху эта идея исчезает совершенно, и хотя сам философ думает, что построение его (трактат о свободе) опирается на разум, однако тут не может быть и речи о доказуемости: достоинства построения скрыты совсем не здесь, а в трагической остроте настроения, целостности и глубине замысла, мистической поэзии выполнения. Второй особенностью философствования Шеллинга является постоянное развитие его основных воззрений. Почти невозможно найти у него два трактата, которые были бы связаны строгим и выдержанным единством; философствование Шеллинга — это непрестанное развитие: пополнение, углубление, объединение, завершение. При этом почти всегда остается впечатление, что главное и последнее еще не сказано, что оно еще впереди; и действительно, следующий трактат дает, по существу, новое, открывает новые вопросы, новые провалы и горизонты. К этому присоединяется способность Шеллинга органически усваивать системы других мыслителей. Сперва Шеллинг значительно поддается влиянию продуманного философа; но затем он претворяет его идеи и, не сохраняя системы целиком, но и не отвергая нацело, амальгамирует ее в ее ценных частях со своей точкой зрения, так что впоследствии бывает нелегко сказать, что же именно было им позаимствовано. Так Шеллинг претворил идеи Фихте, Спинозы, неоплатоников, Дж. Бруно, мистиков — Экхарта и Бёме, — и Лейбница. Диалог «Бруно» являет нам все эти влияния как раз в состоянии противоборства и неуравновешенности. Философствование Шеллинга началось с усвоения им точки зрения Фихтева «Наукоучения». В значительной степени предваряя систему Фихте, Шеллинг развивает в своих первых трактатах его обожествляющую человеческий дух концепцию абсолютного субъекта, обнаруживая в то же время склонность придать этому понятию значение абсолютной божественной субстанции, понимаемой в духе Спинозы. В результате борьбы этих двух влияний идея духа приобретает у него два оттенка: с одной стороны — это абсолютное в человеческом духе, начало творческого процесса; с другой стороны — это дух божественный, чуждая процессу завершенная полнота бытия. Сочетать эти два понимания Шеллингу не удается в первых трактатах; в философствование его врастают постепенно новые области познания и новые проблемы, требующие дедуктивного систематического построения: природа, история и прогресс, государство, искусство, проблемы нравственной свободы и происхождения мирового зла. И по мере того, как верховное начало Шеллинга охватывает все новые области, оно становится все более абстрактным, все более бедным и менее определенным в своем содержании. Так, уже в эпоху натурфилософии, последовавшую за первыми трактатами, абсолютное утрачивает коэффициенты «человеческого» и «божественного» и становится искомым началом, сочетающим идеальное с реальным, дух с материей. Шеллинг усматривает такое начало сперва в идее «живого организма», потом в идее «бытия, как высшей конструирующей активности» и соответственно в идее художественного творчества, наконец, в высшей и абстрактнейшей идее «абсолютной индифференции», безразличия, в котором не содержится ничего, — ибо все противоположности мира в нем нейтрализовались, — но из которого диалектически можно получить все. Провозглашение последней идеи и попытка выведения из нее мира в целом more geometrico явилась для Шеллинга тем озарением, которое он вынес из общения с Гегелем и которое представлялось ему самому новой гранью в его творчестве (1801 г.). На самом же деле абстрактность и сухая рассудочность этой неоконченной попытки могла только отвратить поэтичного Шеллинга от подобных рационалистических увлечений. Как бы в виде реакции на нее, в следующем же (1802) году появляется диалог «Бруно», в котором метафизический и мистический размах мысли достигает еще небывалого размера. В этом диалоге прошлое и будущее Шеллинговых исканий встречаются в виде ряда искусственно обособленных и противоборствующих сторон миросозерцания, и внимательному читателю ясно, что, хотя единство и остается недостигнутым, хотя остается ряд вопросов, только поставленных и не разрешенных, но руководство принадлежит уже не рационалисту Люциану и не натурфилософу Александру, а метафизику Ансельмо и еще больше — мистику Бруно. Все последующие искания Шеллинга и в период бурного творчества (1802—1909), и в последовавший за ним долгий период медленного и молчаливого вынашивания (1809—1854) стоят под знаком Мистического прозрения. Начиная с «Бруно», абсолютное вновь обогащается в содержании, получает значение живого миротворящего начала и нераздельно сливается с Божеством; проблема отношения Божества к конечному миру и человеку выдвигается на первый план. В стремлении примирить идею Божества как абсолютного первоисточника «всяческих» с существованием конечных вещей и с наличностью в мире начала реального зла — Шеллинг пишет два по настроению и мысли самых глубоких своих трактата: «Philosophie und Religion2» (1804) и «Философские исследования»… (1809), тесно связанные между собой. «Выведение» получает здесь ярко выраженный характер метафизического историзма, и в этой перспективе открывается возможность осмыслить жизнь и прогресс человечества. Наконец, идея восхождения, возврата к Божеству человечества, первоначально от него отпадшего, ведет Шеллинга в позднейших его произведениях к историческому оправданию необходимости воплощения Божества, и этим завершаются его искания: от обожествления человеческого к вочеловечению Божества — вот краткая схема его пути.

Переводам, честь издания которых принадлежит Д. Е. Жуковскому, предпослана интересная вступительная статья, принадлежащая перу П. И. Новгород цена. Она служит прекрасным и необходимым введением в изучение обоих трактатов, освещая их содержание и значение. Перевод «Бруно» вполне удовлетворителен, но несколько тяжеловат. Зато перевод «Исследований» выполнен художественно. Благодаря глубокому проникновению переводчика в идеи и настроение автора перевод совершенно не производит впечатления перевода. Несколько спорных передач не могут быть здесь отмечены.

 

Пер. Л. Мееровича. Бруно, или О божественном и естественном начале вещей. Пер. О. Давыдовой, под ред. Э. Л. Радлова. С предисловием П. И. Новгородцева. Изд. Д. Е. Жуковского. СПб., 1908. Стр. Х+164. Ц. 1 р.

Столица 3. Очерки по философии идеализма.

Перед нами небольшая книжка, написанная в защиту этического идеализма. Автор, по-видимому, не претендует на научность или философскую обоснованность излагаемых идей, но просто сводит воедино отрывочные заметки обывателя о философии, литературе, искусстве, религии.

Являясь сторонником метафизически-этического идеализма в духе Фихте и Вл. Соловьева, автор пытается в очень популярном и далеко не всегда связном изложении ограничить разделяемую точку зрения от ряда одноименных течений в философии и этике; попутно он дает много широких историко-философских обобщений, страдающих значительной поверхностностью и произвольностью, и касается самых различных произведений эстетического творчества, пытаясь дать им посильную оценку. Перед нами проходят: Достоевский, Толстой, Репин, Васнецов, Дузе1, Сара Бернар2, Вагнер, Лейбниц, Комиссаржевская и другие. Нередки философские промахи и ошибки: так, Кант является противником этического идеализма (66); социология близка к нормативной этике (32) и т. под. Не обходится и без курьезов, например, «Фихте… умер на своем посту… сраженный гибельной бациллой» (71).

Цокколи Гектор, проф. Анархизм. Пер. с ит. Ф. Гурвица, под ред. В. Тотомианца. Изд. Глаголева. СПб., 1908. Стр. 422. Ц. 2 р. 25 к.

Приступая к составлению настоящей монографии, проф. Цокколи был проникнут желанием «вывести историю и оценку анархизма из тьмы невежества и открытой неприязни под яркие лучи научного и беспристрастного анализа». Нельзя не приветствовать того, кто ставит себе подобную задачу. Представления о сущности анархизма до сих пор крайне сбивчивы и неопределенны, научное Изучение отсутствует почти всецело: так, мы не имеем ни исчерпывающей истории анархистических идей, ни обстоятельной истории анархического движения, ни углубленной философской оценки анархистской доктрины по существу. Страстная критика, беспощадный скепсис, прямолинейное отвержение, характеризующие анархическое учение, содействуют этому немало: критика вообще вызывает легче контр-критику, чем склонность к беспристрастному теоретическому анализу. Подпольное состояние учения довершает дело и не дает ему выступить в сферу гласного и всестороннего рассмотрения.

По беспристрастию и объективности сочинение проф. Цокколи стоит наравне с лучшей научной работой об анархизме — сочинением проф. Эльцбахера, хотя в последнем симпатии автора устранены с большей тщательностью. Проф. Цокколи, как видим из нескольких замечаний в тексте (стр. 389, 412, 415) и из прямого заявления в предисловии к русскому изданию (стр. 4), совершенно не сочувствует анархистическому учению, но это не помешало ему ограничиться одним изложением и оставить в стороне критическую оценку. Вторым достоинством сочинения является значительная полнота использованных источников. Следует отметить также обстоятельное изучение анархического движения за последние полвека, и в частности справедливое освещение террористической идеологии.

Книга не свободна, однако, от целого ряда больших недостатков. Сюда относится прежде всего отсутствие метода и обобщений. Автор не приводит никаких оснований в пользу того, что изложенные им пять доктрин (Штирнера, Прудона, Бакунина, Кропоткина и Тёкера) действительно являются анархистическими и что они исчерпывают собою все выдающееся в этой области: понятие анархизма, не определенное им в начале книги, остается без определения и в конце ее. и читатель, не знакомый с работой Эльцбахера, останется без ясного представления о том, что есть анархизм. Глава вторая, содержащая изложение «анонимных» идей «повседневной пропаганды», оставляет впечатление настоящего хаоса: она неудачна по замыслу, ибо в повседневную пропаганду анархистских кружков входят идеи, не имеющие между собою ничего общего и не поддающиеся объединению; она неудачна по выполнению, ибо автор скоро забывает заданную «анонимность» и излагает под рубрикой «право и долг» — идеи Жирара1 и Сорена2, под рубрикой «религия» — взгляд Моста3, под рубрикой «искусство» — идеи Альбера4, Рихарда Вагнера (!) и Мориса5 и т. д. Отсутствие научного метода достигает здесь апогея. Отметим еще отсутствие исторического очерка: умолчание о Годвине6 и упоминание лишь вскользь о Толстом: философски неверные и неточные характеристики излагаемых пяти доктрин (в названиях глав): тяжелое и неясное изложение доктрины Штирнера.

Перевод выполнен в общем удовлетворительно, если не считать несколько досадных искажений (может быть, корректурного характера?). Так на стр. 12 вместо «гегелеанцев» стоит «итальянцев», вместо «Бауэр» — «Гаур». Нельзя не пожалеть, что все названия иностранных сочинений в подстрочных примечаниях переведены на русский язык: это создает такое впечатление, как будто переведены и самые сочинения, и в то же время лишает возможности пользоваться книгой как богатым библиографическим указателем.

 

Изд. т-ва М. О. Вульф. СПб. и М., 1908. Стр. 95. Ц. 50 к.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *