Очерки по философии марксизма. Философский сборник.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

За последнее время в русской литературе то и дело появляются сочинения по «философии марксизма» и обилие их свидетельствует о том, что теоретическая сторона доктрины удовлетворяет уже немногих. Сознание того, что что-то в ней должно быть пересмотрено, перестроено и добавлено, может быть признано теперь господствующим среди самих марксистов. Прежняя «твердокаменная» непоколебимость их в исповедании теоретических основ доктрины и уверенность в том, что именно здесь у них все обстоит благополучно — сменилась сначала неуверенными и несмелыми полупризнаниями, затем коренным теоретическим разладом и, наконец, теперь настоящим идейным разбродом. Чистый марксизм встречается ныне все реже и становится исключением. И Маркс, имевший всегда достаточно оснований для отречения от своих последователей, имел бы их теперь больше, чем когда бы то ни было.

Три черты характеризуют совершающийся пересмотр: во-первых, он направлен за крайне немногими исключениями не в центр доктрины, а на периферию; во-вторых, он совершается не в научных целях, а в публицистических; в-третьих, он отличается опять-таки за очень немногими исключениями значительной несамостоятельностью и поверхностностью. К этим трем характерным особенностям некоторые марксисты присоединяют еще развязный тон и стиль вульгарных памфлетов и делают этим свои творения совершенно неудобочитаемыми. Наглядным подтверждением всего этого может служить настоящий сборник.

Оговоримся с самого начала, что при оценке достоинств и недостатков статей, помещенных в нем, мы совершенно и вполне отвлекаемся от рассмотрения и критики тех практических — политических и социальных — постулатов, с которыми обыкновенно связывается теоретическая доктрина марксизма. Мы имеем в виду не то, что выводится, но только то, из чего выводится, не то, что обосновывается, а единственно то, на чем обосновывается марксистами их практическое построение, и эту теоретическую основу мы берем не в ее обычном и полном идейном составе, а лишь со стороны того якобы обновляющего «философского» материала, который привносится в нее нео-марксистами. Итак, мы пытаемся рассмотреть настоящие статьи с чисто теоретической точки зрения.

Первое, что мы замечаем, это то, что пересмотр доктрины, поскольку он имеется налицо, направлен не в центр доктрины, а на ее периферию. Так, прежде всего в статьях гг. Богданова («Страна идолов и философия марксизма») и Суворова («Основания социальной философии») — исходный пункт и методологическая позиция марксизма сохранены в принципиальной неприкосновенности и только подновлены и дополнены идеями, заимствованными у Авенариуса и Маха.

Г. Богданов с обычным у марксистов самодовольным глубокомыслием приводит изменение некоторых отвлечен-нейших и сложнейших философских понятий в связи с развитием условий производства, ничуть не смущаясь тем, что в итоге получаются все те же избитые тривиальные выводы; по-прежнему марксизм выдается за течение, вносящее переворот в научные воззрения, по-прежнему восхваляется и применяется «социально-объяснительная критика», эта непростительнейшая из философских наивностей. Зато точка зрения г. Богданова подновлена заимствованным у Авенариуса учением об интроекции которое он, однако, видоизменяет и сплетает со своей точкой зрения, построяя «психологию социально-трудового процесса»; отметим еще, что термин «интроекция» автор передает постоянно русским словом «постановка», по-видимому, не отличая у Авенариуса понятие «интроекции» от идеи «субститута». С Авенариусом гг. марксисты обращаются вообще весьма непринужденно, и это явление приобретает особый интерес, если мы добавим, что несмотря на самые тщательные поиски мы не нашли во всем сборнике ни одной ссылки на основное сочинение его «Kritik der reinen Erfahrung».

Что касается обновления, вносимого в обычную марксистскую точку зрения г. Суворовым, то оно исчерпывается всецело попыткой сблизить истолкование социального переворота, данное Марксом, с принципом экономии сил, развитым у Маха и в одном из первых сочинений Авенариуса. В остальном и у него остается все по-старому, если не считать нескольких новых смешений и недоразумений, существенной роли не играющих.

Такой же приблизительно характер носит пересмотр доктрины и в статьях гг. Базарова, Юшкевича и Гель-фонда: мы имеем здесь не пересмотр основных проблем по существу, а только более или менее удачные попытки приладить некоторые выводы современной философии к неизменным или во всяком случае лишь слегка исправленным в формулировке позициям марксизма. Редакционное предисловие так именно и формулирует цели и задачи авторов. Последние обращаются к философствованию потому, что рассматривают социализм «как зарождение новой социально-экономической формации, как новый тип общественного бытия, которому должен соответствовать и новый тип мышления». Установить этот новый тип мышления и должно, следовательно, философствование неомарксистов; оно не представляет при этом «какой-либо вполне законченной философской «системы», но объединено воззрением на предстоящую задачу. Необходимо, думают авторы сборника, «завоевать» «стихийные силы природы и общества» и обратить их «на службу человечеству». И вот, все то, что «в методах так называемой «положительной» науки» «действительно расширяет власть человека над внешней и социальной природой» — все это признается «прогрессивным» и подлежащим «усвоению» со стороны марксизма. Война объявляется на две стороны: во-первых, иррационалистам как «принципиальным противникам научной методологии», во-вторых, тем марксистам, которые пытаются закрепить в своей доктрине некоторые устарелые понятия и категории.

Уже из предисловия ясно видно, таким образом, чего хотят авторы сборника. Цель их явно не научная, а публицистическая. Ибо целью науки и научных исканий является истинное, т. е. правильное познание, причем необходимыми условиями последнего являются прежде всего доказательность, углубленность и ясность наукотворящей мысли. Наука имеет свои особые самостоятельные критерии и цели, мышление же, направленное к расширению власти человека над природой, есть или техническое, или публицистическое рассмотрение; из общего смысла предисловия и из содержания статей явствует, что мы имеем дело именно с последним. Точно так же наука совершенно не знает деления своих итогов и выводов на «прогрессивные» и «реакционные»; она заботится лишь о верности своим познавательным критериям и правилам, предоставляя технике практическое использование добытого, а публицистике установление практических оценок.

Итак, задача, которую поставили себе авторы настоящего сборника, ненаучна с самого начала. Какими же путями думают они идти в своих «философских» исследованиях. И это ясно из сказанного: они думают приобщить к марксистской точке зрения кое-что из методов положительной науки и именно то, что в этих методах «действительно — прогрессивно». Таким образом, пересмотр научных позиций сводится у них к ассимилированию некоторых, с публицистической точки зрения прогрессивных, приемов внемарксистской научной философии — основным приемом марксистской доктрины, и этим по существу исчерпывается их задача.

Нельзя не признать, что предисловие составлено удачно, ибо оно верно характеризует содержание всех статей, за исключением, впрочем, статьи г. Бермана. Так, прежде всего, полемическая тенденция статей, представленная главным образом у г. Базарова («Мистицизм и реализм нашего времени»), действительно направлена на две стороны. С сосредоточенной важностью и не без воинственного пафоса г. Базаров обсуждает «философскую систему» г. Плеханова, относительно которой он сам считает необходимым разъяснить (стр. 4 прим.), что она изложена «главным образом в полемических статьях против Конрада Шмидта и примечаниях к книге Энгельса о Фейербахе». Уничтожив эту «систему» на 14 страницах, г. Базаров обращается против русских неомистиков, т. е. гг. И. Давыдова11, В. Иванова, Г. Чулкова12 и Н. Бердяева; расправа с ними еще короче, и справедливость требует признать, что она основана подчас на недоразумениях и вульгаризациях. Этим исчерпывается полемическая часть статьи, да и сборника вообще. В дальнейшем г. Базаров обращается к сочетанию марксизма с эмпириокритицизмом, и трудно сказать, что характернее для его «философских» упражнений: философская малоосведомленность или обилие вульгарных выходок. Первая иллюстрируется: определением априоризма, основанном на чистом непонимании (44); фантастическим утверждением о кантианцах (39); утверждением, что Авенариус положил в основу своей теории познания принцип наименьшей траты сил (стр. 69; это совершенно неверно для основного сочинения Авенариуса, которое, по-видимому, автору незнакомо) и другими. Выписывать все вульгарности г. Базарова не стоит; за философские аргументы у него сходят при нужде и «чижик в лодочке» (20) и «си-бемоль, вырастающий из щеки обывателя после второго удара, нанесенного по ней городовым» (28) и т. д.

Критический по преимуществу характер носят статьи гг. Луначарского («Атеисты») и Гельфонда («Философия Дицгена»).

Г. Луначарский известен своим литературным темпераментом. О чем бы он ни писал, он вносит всегда в свои статьи много полемического задора и нередко вульгарного остроумия. В настоящей статье он остается верен себе: в ней есть все что угодно — и стихи, и остроумие, нет только серьезности, научности и философии. Разбирая книгу Ле-Дантека «Атеизм», автор хочет установить правильное отношение «пролетарски-чувствующего философа», которому надоело «все зады твердить» (161), к религиозной проблеме; в итоге он приходит к необходимости «сбросить ветхий плащ серого материализма» (160) и к утверждению «религиозного атеизма, притом с полнейшим отрицанием метафизики» (156); автор рассчитывает, что в результате такого миросозерцания личность получит «самое интенсивное и многоцветное содержание» и придет «к религиозному отрицанию себя во имя высшего, богатея и расцветая в силу этого отрицания». Это насквозь субъективное и совершенно не марксистское построение нашло себе у автора весьма изящное изложение: выражения вроде: «свиньи» (108), «психологический крюк» (109), «карканье идеалистического воронья» (ПО), «какому дьяволу» (110), послать «к черту» (132) и т. под. в изобилии украшают его «философское» творение.

В противоположность г. Луначарскому, статья г. Гельфонда написана без всяких непристойных выходок, тоном серьезного искания. Автор делает опыт оценки философских произведений Дицгена, причем стоит на той точке зрения, что «сочетание Маха с Марксом» «является единственно возможным» и это, по его мнению, придает философским построениям новейшего позитивизма «огромную ценность». Такая точка зрения ассимилирующего философствования закрывает автору путь в глубину марксистской доктрины, уводя его по необходимости на периферию. Тем не менее статья его не лишена интереса, хотя она значительно проигрывает, с одной стороны, от переоценки вульгарного и примитивного философствования Дицгена, с другой, от ряда довольно элементарных философских ошибок; так автор смешивает быте и протяжение в учении Спинозы и находит у последнего тождество протяжения и мышления (250); думает, что Гегель понимал «причинность как движение» (245) и т. д.

Из остальных двух статей статья г. Юшкевича содержит изложение самобытной теории познания автора, выступающей в свет под именем «эмпириосимволизма». Судя по тому, что статья эта напечатана в настоящем сборнике, можно предположить, что автор рассчитывает когда-нибудь впоследствии и где-нибудь в ином месте приладить свою гносеологию, возникшую через исправление идей Оствальда идеями Маха, к марксизму. Напрасно искали мы в самой статье указаний на этот пункт: содержание ее есть, может быть, философствование марксиста, но к марксизму оно отношения не имеет.

Действительно научный вклад в философию марксизма представляет только статья г. Бермана («О диалектике»). Автор задался целью выяснить значение диалектического метода для современного научного миросозерцания, и нельзя не признать, что он вполне прав, обращаясь при разрешении этого вопроса прежде всего к Гегелю. Автор делает далее несомненный шаг вперед в деле пересмотра философских основ марксизма, изобличая

Энгельса в неправомерном пользовании диалектической формулой Гегеля. Необходимо указать, однако, что работа автора не свободна от некоторых спорностей и промахов. Автор излагает Гегеля без ссылок, и это приводит его к рискованным и даже неверным утверждениям; так, например, откуда известно ему, что для Гегеля «кроме понятия — нет ничего»? Мы могли бы подтвердить противоположное ссылками и на феноменологию (стр. 26—27), и на Энциклопедию (I, 319), и на Философию Истории (стр. 21), и т. д. Далее на стр. 87 автор не отличает закона тождества от закона противоречия, а на стр. 78 и 87 смешивает понятие «нормы» с понятием «постулата»: это создает впечатление некоторой неясности в основных логических понятиях.

Тем не менее статья г. Бермана есть оазис в сборнике, и путь, по которому движется его искание, есть единственный путь к философскому углублению и пересмотру доктрины марксизма. Это путь не «ассимиляции», не «эклектизма» и не апологии: это путь самостоятельной, серьезной и беспристрастной проверки.

Штирнер Макс. Единственный и его собственность. Издание комментированное. Библиотека «Светоча». Т. 1. Стр. 365. Ц. 1 р. Т. 2. Стр. 542. Ц. 2 р. Пер. с нем. Гиммельфарба и Гохшиллера. С прил. 1) Д. Г. Макай. Макс Штирнер, его жизнь и творчество. Пер. Розова. 2) Обзора литературы о Штирнере. 3) Статьи Гиммельфарба и Гохшиллера «Основы учения Штирнера». СПб., 1907-1908.

Это пятый по счету русский перевод знаменитой книги Штирнера. Нельзя не признать, что он значительно лучше вышедших ранее. То, что предложили русскому читателю вместо книги Штирнера книгоиздательства «Мысль», «Индивид» и «Саблина», стояло на самой низкой ступени философской и литературной ценности, являло грустное и возмутительное зрелище. Даже перевод в издании Яковенко оставлял желать очень многого, и настоящий перевод в издании «Светоча» должен, в сущности говоря, найти книжный рынок почти нетронутым в смысле спроса на «Единственного». Вряд ли, однако, так окажется: широкая публика спешит обыкновенно купить первый вышедший перевод и, не умея разобраться в достоинствах и недостатках, в годности и негодности, получает набор безграмотных и бессмысленных фраз в награду за свою поспешность…

Признавая, однако, пятый перевод лучшим, мы должны добавить ограничительный термин «сравнительно». Ибо, несмотря на свои положительные стороны, перевод этот не свободен от рада недостатков. Переводчик Штирнера должен быть непременно превосходным стилистом и вдумчивым мыслителем. Здесь мало тщания и добросовестности, мало общего знакомства с воззрением философа, мало грамотного слога. Конечно, и это все качества и качества, которыми русские переводчики отличаются далеко не часто; но для того, чтобы дать перевод, могущий заменить подлинник, — этого мало. Тот внутренний и внешний блеск, блеск мысли и ее выражения, которыми славится «Единственный», требует от переводчика почти исключительной изощренности, тонкого вкуса, чувства меры, а главное, философского таланта. Этого нельзя выразить иначе: тот, кто берется переводить Штирнера, должен суметь глубоко продумать одну из самых тонких, остроумных и парадоксальных доктрин, какие знает история мысли. И при этом он будет предоставлен исключительно собственным силам: ибо Штирнера читают все и критикуют многие, ибо о нем писали и пишут, но до сих пор философский анализ и освещение его доктрины остаются проблемой.

Недостатки настоящего перевода таковы. Прежде всего он тяжел и местами шероховат; он недостаточно чуток и гибок. Легкая творческая игра Штирнеровского остроумия приобретает в передаче казенный и вымученный оттенок. Ежеминутно чувствуется, что это перевод; от этой мысли, от этого привкуса нельзя отвлечься, его нельзя забыть. Это, правда, удовлетворительный и добросовестный перевод, но… но невольно вспоминается выражение: «язык родных осин». Тот, кто читал Штирнера по-немецки, — не простит переводчикам таких стилистических гирь: «Ничто — вот на чем я построил свое дело» (I, 201); или «зуб критика, которым он раздирает догматика» (I, 361); или «Знаменито то клятвопреступление, которое совершил Франциск I по отношению к Карлу V» (II, 167) и т. под. К этому общему недостатку присоединяются, далее, отдельные промахи и неправильности более или менее существенного характера. В целом их немного, но отметить их необходимо. Так, в т. II стр. 68 целый абзац переведен неправильно: «Berechtigt oder Unberechtigt» — «уполномочен или не уполномочен» — передано «прав я или нет»; «ermächtigt» — передано «обретать право». В т. I стр. 364—365 важный абзац передан без достаточного соблюдения единства в терминологии. «Bei der Rechthaberei bleiben» не значит — «превратиться в болтунов» (II, 46). И некоторые другие.

Переходя теперь к приложениям, отметим следующее. Мысль дать в виде приложения единственную и полную биографию Штирнера, составленную в апологетическом духе Джоном Маккэем, нельзя не признать очень удачной. Все сведения фактического бытового характера, сообщаемые о Штирнере, почерпаются из этой работы, и читатель, имея ее, имеет все, что о нем известно. Перевод книги Маккэя (транскрипция «Макай» неправильна) выполнен удовлетворительно, за исключением нескольких небольших курьезов вроде «право это «клепка»» (127) и т. под. Комментария эта книга, однако, из себя не представляет, и когда вышел в свет первый том (в 1907 г.), то мы с интересом ожидали комментария во втором. Однако ни обзор литературы о Штирнере, ни статья переводчиков не содержат комментария к «Единственному», ибо сбор всех мнений о книге, к которому авторы обзора присоединяют еще и свое, — весьма мало может помочь читателю разобраться в идейном содержании доктрины. Перед нами хаос разнородных и противоречивых суждений, в большинстве случаев поверхностных и произвольных, которые уже по одному тому не в состоянии создать более углубленное понимание книги, что авторы их отправляются от самых разнородных философских предпосылок. Обзор составлен, в общем, полно и тщательно, хотя не носит исчерпывающего характера; в него не вошли некоторые новейшие сочинения, например, книга Ruest’a, а статьи русских авторов отсутствуют почти всецело. Указать на них следовало бы, хотя бы в виде библиографического перечисления. Основным недостатком обзора и статьи переводчиков является их тенденциозность. Составители стремились изобразить Штирнера как идеолога революционного пролетариата, как последовательного демократа, отправляющегося чуть ли не от классовой точки зрения. Штирнеру, думают они, следует отвести место наряду с Марксом и Бакуниным. Такое понимание, или точнее — непонимание, является по существу своему результатом весьма предвзятого и поверхностного знакомства с идеями Штирнера: не знаю, чего здесь больше: недоразумений или произвольности. Такому общему искаженному представлению о доктрине Штирнера соответствует и совершенное отсутствие сколько-нибудь углубленного проникновения в ее философские основы. Именно с этой точки зрения является весьма характерным, что составители обзора видят в критике Маркса, направленной против Штирнера — окончательное метафизическое ниспровержение доктрины последнего. То, что говорит Маркс о Штирнере, должно быть отмечено, наоборот, как нечто весьма незначительное в философском отношении: ни педантичное преследование за игру словами, ни попытки свести силлогизмы Штирнера к тавтологии, ни поиски в психологии мыслителя с целью ее окарикатурить, ни, наконец, желчные и в литературном отношении некорректные выходки Маркса, — которые всегда были ему очень свойственны, — все это не кажется нам ни глубоким в философском отношении, ни тонким или разительным в отношении полемическом. Весь обзор в целом имеет, однако, свой интерес, ибо как нельзя лучше свидетельствует о том, как мало до сих пор сделано было для философского понимания и преодоления доктрины Штирнера. Здесь все еще впереди, — а объективности и беспристрастному проникновению во все должно быть отведено первое и самое почетное место.

 

Книгоиздательство «Зерно». СПб., 1908. Стр. 328. Ц. 2 р. 50 к.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *