Сельский колдун

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Автобус чихал и кашлял уже три часа, вперевалку двигаясь по узкой горной дороге.

В затылок Григория Даниловича жарко дышал перегаром чачи сосед, приглашая к беседе, мешая любоваться природой. Опасная дорога, шедшая по краю узкого ущелья, казалась Григорию Даниловичу величественнее всего, что видел он в других уголках Кавказа, в Карпатах, на Дальнем Востоке, на Алтае за прошлую свою маетную, корреспондентскую жизнь.

Сельский колдун

Автобус чихал и кашлял уже три часа, вперевалку двигаясь по узкой горной дороге.

В затылок Григория Даниловича жарко дышал перегаром чачи сосед, приглашая к беседе, мешая любоваться природой. Опасная дорога, шедшая по краю узкого ущелья, казалась Григорию Даниловичу величественнее всего, что видел он в других уголках Кавказа, в Карпатах, на Дальнем Востоке, на Алтае за прошлую свою маетную, корреспондентскую жизнь.

…Правильно сделал, что отправился он в этот дальний угол Абхазии — подвел Григорий Данилович черту в не оконченном еще споре с собой. Ехать ему самому никакой необходимости не было. Григорий Данилович давно уже не корреспондент: в своем научно-популярном журнале он отвечает за научный уровень публикаций. Поехал из-за письма, присланного в журнал врачом. Только что окончивший институт молодой специалист столкнулся в горном районе, куда он был назначен, с колдуном, знахарем.

Шестидесятилетний Канта, так звали «колдуна», — матерый знахарь и шаман. Поит любовным зельем, истязает больных (нынешней весной сек, например, больную старушку на горной поляне); снадобья свои готовит в мистической обстановке, при полной луне или в тумане на рассвете. Такими методами знахарь, вызывая страх у людей, добился огромного влияния.

Молодой врач уже через неделю после приезда в селение выступил с лекцией «О злостном вреде суеверий и предрассудков», где клеймил местного знахаря и призывал слушателей не обращаться к шарлатану. В результате обращаться перестали к нему, к врачу. Пришел было он за помощью в сельсовет, но увидел, что тут все, начиная с председателя, носят ту же фамилию, что знахарь, — Абухба (в переводе «Сын скалы»). Секретарь сельсовета — Абухба, директор школы, завуч — тоже Абухба, любой классный журнал возьмите — опять почти одни Абухба. В этой обстановке семейственности молодой врач один сделать ничего не может. «Здесь надо вмешаться общественности». Он готов помочь вмешаться, но сам покидает село. («Поверьте, отъезд мой вынужденный. Это единственное, что мне оставалось».)

Григорий Данилович сразу решил — это его тема. Материал о знахаре, о колдуне, обманывающем людей, должен прозвучать отлично. Да и давно пора выступить с чем-нибудь свежим, нестандартным. Уже год, занятый подготовкой диссертации и защитой, с авторскими статьями он не выступал.

…Приехали наконец. Дорогу к колдуну Григорий Данилович спрашивать не станет. Автор письма подробно описал все приметы пути от остановки автобуса до самого дома. В письме педантично объяснялось, как открывать деревенские калитки-шлагбаумы («предназначены эти шлагбаумы для того, чтобы скот находился в пределах хозяйской территории»).

Вот и последний шлагбаум, дальше должна быть больница. Как раз туда и идет этот перевязанный человек с костылем и палкой. Перевязанный проходит мимо больницы. Врача ведь нет. Значит, больной идет к знахарю. Григорию Даниловичу повезло, своего героя он может увидеть прямо в деле.

Знахарь встречает перевязанного горемыку у своей калитки. Крепкий коренастый мужчина в круглой войлочной шапочке на седеющей голове, прекрасно подстриженная борода, черные выразительные брови. Длинное приветствие пациента, ответное, тоже длинное, приветствие хозяина.

— А вы ищете кого-нибудь в нашем селе? — обращается он к Григорию Даниловичу.

«Я ищу колдуна», — хотел было сказать приезжий, но с улыбкой и вежливым почтением произнес:

— Я тоже к вам, здравствуйте.

— Гостю — рад. Пожалуйте в мой дом. — Приветливый поклон, спокойный, доброжелательный взгляд, без любопытства. Должно быть, сюда нередко приезжают издалека.

Через большую лужайку прошли к дому. Дом очаровал гостя. Белый, на невысоких подпорках, окруженный галереей с деревянными резными перилами, он расположен у самого подножия зеленой горы. Узор деревянных перил галереи напомнил Григорию Даниловичу старинную среднеазиатскую резьбу по металлу: старое дерево выглядело будто литая бронза.

Григорий Данилович остался в большой комнате с огромным столом посредине, с диванами и шкафами вдоль стен. Перевязанного же пациента хозяин провел в соседнюю комнатку, где через открытую дверь виднелись стеллажи с банками, большими и малыми бутылками, книгами. Наконец хозяин присел на стул возле Григория Даниловича, который задремал с дороги.

Очнувшись, Григорий Данилович почувствовал себя свежим, готовым приступить к делу.

Он пристально посмотрел на хозяина и сказал:

— Я хотел бы о деле…

— Когда гость приходит в дом, с гостем говорят о деле после отдыха, после еды. Путь ваш был долгим, отдых должен быть достойным длинной дороги.

В командировочном удостоверении значилось «три дня». Первый уже истекал. Григорий Данилович хотел бы немного погреться на песочке, поплавать в море. Это оставлено на третий день. Он отказался от угощения и заверил, что отлично отдохнул здесь, на диване, заснул даже.

Хозяин был недоволен, он не настаивал.

— Значит, о деле. Тогда расскажите мне о вашей болезни. Что вы знаете о ней сами.

— Ну а если я нe болен?

— У нас говорят: «Ложка знает дела только своего котла», — улыбнулся хозяин. — Я рад быть полезен приезжему как врач. Если же нет, тогда что вас ко мне привело?

Григорий Данилович протянул письмо и подождал, пока Канта прочтет его.

— Мне бы хотелось поговорить с вами о том, что здесь написано, со всей прямотой.

— Спасибо неразумному, пусть дни его будут счастливы, и пусть наука пойдет когда-нибудь ему впрок. Я благодарен Отари за это письмо, раз оно привело сюда ученого человека. Отари вас не обманул про полнолуние, про «избиение» и про утренний туман — все это верно. Прошу вас.

Канта провел Григория Даниловича в комнату, где недавно побывал перевязанный пациент.

В комнате расставлены стеллажи, в которых плотно стояли банки и бутылки, по стенам висели пучки трав, а на медицинском столе сверкал стерилизатор, поставленный на белую эмалированную электрическую плитку. Одна из стен уставлена шкафами с книгами.

Лекарственные травы, народная медицина… Естественно предположить: именно такие доводы пустит в ход знахарь.

Не садясь, Григорий Данилович принялся задавать свои вопросы.

— В полнолуние вы выводите на лесную поляну больного и в полночь совершаете над ним таинственный ритуал. Так? Что должны думать об этом окружающие, жители селения? Или другие. На рассвете больной идет с вами к реке и там в тумане пьет ваше снадобье. Разве это не мистика?

— Вот посмотрите, — Канта взял одну из книг. — Это «Лекарственные травы и их народное применение» А. Носаль, М. Носаль. Это очень известная книга. Поглядите, здесь о каждой траве точно сказано, когда ее нужно собирать, о каждом цветке — в какой момент цветения он дает наибольшую пользу. Если хочешь помочь больному, надо тщательно, нет, благоговейно ловить мгновение каждого растения, каждого цвета. В июльское полнолуние нужно подстеречь цветение вот этого зонтичного растения, оно одуряюще пахнет в течение часа, а на рассвете в середине октября надо подстеречь туман — он редко у нас тут бывает. Тогда будто в мокрой вате набухнут стебельки маленькой травки, и в этот момент (только в этот!) давай ее больному с увеличенным зобом. На горе, как видите, на той стороне ущелья полянка. Туда надо отнести в мае того, у кого кости болят. На полянке горячий источник, а вокруг него крапива. Крапивы такой больше нет нигде. Так я «изгоняю» ревматические боли. Не смейтесь, клянусь, в мае я секу крапивой старых людей, как меня мальчишкой секли в школе. Все описал он вам правильно. И того хуже. Вытапливаю барсучий жир, смешиваю с ядом медянки, добавляю крови молодого бычка, залепишь все это воском — и лечи любой прострел зимой. Эти средства проверены многими поколениями.

Тебя же, ученый человек, прошу, убери камень с пути маленького ручейка моих знаний. Мне этот камень одному не поднять. Не желают друзья мои, родственники мои, сельчане видеть, сколь просто все. Чудес тут никаких нет. Правду твой врач говорит, спасибо ему. Меня тут многие принимают за колдуна. Эта слава вредит, мешает мне, не нужна она. Обидно мне за сельчан, что не хотят лечиться без чудес. Вы вот как раз и объясните им, вы ученый человек из Москвы: все объяснено наукой, это не чудеса, а лишь тысячелетний опыт людей, мысли и опыт — все вместе.

Умен старик.

Григорий Данилович опять вернулся к письму: «Был такой факт — девушку оставил помолвленный с нею жених. Уехал в Ленинград учиться и оттуда сообщил, что считает себя свободным от уговора. Девушка приходит к Канте с просьбой приворожить жениха. Канта его приворожил, весь район говорит об этом».

— И это совершенно правильно. Я эту девочку, Бабуцу, с пеленок знаю, хорошая девочка, умница, красавица. И мальчик хороший. Обоих их люблю, потому и согласился применить простой старинный способ. Приехал мальчик к больной матери и зашел к Бабуце. Бабуца скрыла свою боль, не упрекнула его ни в чем, только попросила до отъезда приходить к ним каждый день, а когда он приходил, угощала, как принято, кофе, вином или чаем и каждый раз клала зерна — плод эфироносного растения, которое вызывало у юноши эйфорическое состояние.

Женщины внизу, — он указал на горы, за которыми где-то побережье, — поят мужчин чачей, водкой, вином. Грубый метод. С этими молодыми людьми — другое. Тут нет никакого вмешательства, никакого давления. Мальчик признался мне, что по-прежнему любит Бабуцу, но раздвоился между любовью к Бабуце и привязанностью к другой женщине. Эту связь он не считал чистой, но порвать не мог. Ничего сверхъестественного не произошло, мальчик только приходил и приходил к Бабуце, а это само все и решило. За это время, что он провел здесь, с Бабуцей, он принял решение вернуться к ней навсегда. Да, впрочем, и это описано у моих уважаемых учителей.

Канта подошел к стеллажу. «Психологические исследования установки» академика Узнадзе, новые работы Прангишвили и Норакидзе — их недавно рецензировал журнал Григория Даниловича.

— Вы, наверное, поняли, в чем тут суть? Мы лишь усилили доминанту, создали более прочную психологическую установку у этого мальчика. Какая тут ворожба?— Канта замолчал и, казалось, забыв о госте, углубился в один из томов.

Внезапно у Григория Даниловича вырвалось:

— А вы можете меня приворожить?

Канта поднял недоуменно брови.

— Чтобы вас кто-нибудь полюбил?

— Ах нет, чтобы я… чтобы я… Простите, Канта, это я так. Это несерьезно.

— Мой слух был за горами, — отозвался Канта. Он продолжал листать книгу. Григорий Данилович ощущал себя потерянным, раскаивался в том, что не сдержался. Молчание делалось тягостным. Предстояло ведь дать ответ на обращенную к нему просьбу.

— Лекцию я прочту, только подготовиться надо, — сказал он невпопад. Канта кивнул, и опять молчание.

В комнату просунулась голова. Человек спросил что-то длинно, витиевато. Канта ответил и пригласил зайти. Представив Григорию Даниловичу старика, своего родственника, он сообщил, что в селении разнесся слух: гость приехал издалека, из Москвы.

Григорий Данилович оценил ситуацию. Он получил возможность увидеть Канту в общении с односельчанами. Застолье так застолье.

* * *

Вечер. Один за другим открывают калитку гости. Первым является человек в детской панамке. Только по улыбке можно судить о его возрасте. Ему за восемьдесят. За ним следуют в некотором отдалении «совершенно молодые» люди — пятидесяти- и тридцатилетние члены его семейного клана — дети и внуки. Один за другим появляются старшины семей в сопровождении родственников.

— У большинства фамилия — Абухба, — объяснил Канта. — В деревне строго различают: Абухба — сын Шалвы, Абухба — сын Нодара, сын Пшегишха…

К столу никто не присаживается. Разгуливают по галерее, беседуют, ожидают церемонии омовения рук. К Григорию Даниловичу подходит с глиняным кувшином в руках девушка с ясными карими глазами, пушистыми черными волосами, распущенными по плечам. Магвала, дальняя родственница Канты, приглашена в честь гостя именно для этого ритуала. Все дружно обрадовались, увидев растерянно-счастливое, восторженное лицо Григория Даниловича, застывшего перед Магвалой.

Если бы не дружественная улыбка хозяина (она означала: чувствуй себя как дома, не смущайся), Григорий Данилович совсем бы растерялся, оказавшись за столом в атмосфере, для него незнакомой совершенно. Гостя усадили между хозяином и учителем школы, который пообещал «дословно переводить всех выступающих». Напротив глава клана — Джад.

Тамадой избрали хозяина. Самый старший за столом приветствовал гостя из Москвы. Он благословил путь пришельца, пожелал его семье, его дому счастья, благополучия, удачи в том деле, которое привело его сюда. Все выпили стоя. Григорий Данилович не знал, что скажет в ответ, хозяин одобрил его:

— Ваше слово потом. А сейчас… — он показал рукой на старика в панамке.

Джад начал свою речь: душа его чувствует в приезжем сердечного и доброго человека, он счастлив, что видит его гостем Канты. Открываем дверь и сердце гостю, откуда бы человек ни пришел, пусть мы его не знаем. Любим, уважаем гостя — любим, уважаем человека. Хорошо кормить своих кровных, растить их, заботиться о них. Хорошо любить землю, помогать ей. Это необходимо для человека. А еще хорошо радоваться другому человеку — гостю. Спасибо гостю за то, что он принес нам эту радость.

Одобрительные взгляды молодых, откровенно громкие похвалы стариков. Однако старик в панамке еще не все сказал:

— Я прошу Канту отпустить его гостя ко мне, погостить в моем доме. Канта, ну отдай мне этого молодого человека. — Все вокруг оживились, заулыбались.

— Ты же по-русски не знаешь, — урезонивал его Канта.

— Спроси его, он же понимает меня. А я вижу его душу. Отпусти, Канта.

— Если гостю угодно покинуть мой дом. — И, спасая Григория Даниловича от возможной неловкости предстоящего выбора, Канта пообещал Джаду: — Завтра, завтра посмотрим.

На противоположном конце стола вспыхнул спор. Старший за столом, не урезонивая спорящих, выслушал обоих и позвал Канту. За спором и третейским его разрешением гости следили с живейшим интересом. Но при чем тут Канта? Учитель разъяснил Григорию Даниловичу. Речь шла о том перевязанном человеке, которого встретил Григорий Данилович по дороге к Канте. Этот человек — жертва кровной мести. Он почитается лучшим в семье, любимым сыном, поэтому на него пала месть за обиду, давно нанесенную братом этого парня своему односельчанину. «Долг велит мстить» — поэтому братья обиженного дождались возвращения парня из армии, и старший вызвал армейца драться «до конца». Оба остались живы. Обоих лечит Канта. Сейчас разгорелся спор, прав ли он («Зачем лечит обоих, надо взять сторону одного!»).

— Канта пусть не шутит с обычаями. Всех сидящих здесь не хватит, чтобы его защитить, если он пойдет против законов кровного родства, кровной мести, — это от имени стариков заявил старейший.

Канта отвесил глубокий поклон старейшине, с достоинством и скрытым вызовом произнес:

— Какой кинжал у Канты, многие знают… Только кинжал и пуля пусть на охоте поражают цель и на джигитовках. Канта так думает. Напрасно старейшие боятся, удальство и сила не уйдут, как речка в песок. Но не стоит силу и мужество во зло обращать.

Речь Канты не многие поддержали, как понял Григорий Данилович. Где-то в сознании возникла досада: не ложится ситуация в программу командировки «нашего научного корреспондента». «Впрочем, хватит! Канта мужик правильный, про это и напишу».

Григорий Данилович уже потерял было счет выступающим, когда поднялся учитель. По лицам было видно, что уважаемого человека приготовились внимательно слушать.

— Наш гость — ученый человек, пишет в газетах и журналах. А о чем пишут в газетах и журналах? Как повышать производительность труда и улучшать культуру производства, или организовать быт и досуг, или как с пережитками бороться… Я предлагаю тост за то, чтобы благословенна была и счастлива всякая деятельность человека, все, что делаешь с душой, сердцем и любовью. Мы вот после работы здесь сидим, беседуем с тобой. Пусть душевной будет эта беседа и счастливым будет наш стол. В моей жизни, в нашей жизни это много значит. — Он помолчал. — Пусть другие этого не понимают, пусть других тянет из наших гор на асфальт… Мы пожелаем друг другу и нашему гостю счастья во всем, что дает нам радость здесь.

Хозяин пояснил Григорию Даниловичу:

— Не может мальчик печаль свою забыть. Девушка его, невеста, не захотела жить у нас наверху. Город потянул, или, как учитель скажет, «асфальт притягивает».

Настала очередь высказаться Григорию Даниловичу.

— Я хочу поблагодарить моих друзей за бесценный дар — радость общения. Забываем подчас мы эту радость и ощущение радости жить. Я счастлив, что вы дали мне эту радость. Я хочу, чтобы она светила другим, как мне светит ваше тепло и гостеприимство.

Гости и хозяин были удовлетворены: «достойные слова».

После ухода гостей Канта препроводил Григория Даниловича в соседнюю комнату и оставил перед раскрытой постелью. «Спите». На вопросы, многочисленные и несвязные, как же быть с лекцией, с голубоглазым стариком, как ему быть с самим собой, Канта отвечал: «Завтра».

Завтра наступило необычайное. Быстро, как показалось Григорию Даниловичу. Проснулся он от пронзительного звука. Он беспокойно заворочался, приподнялся, встал, опять лег.

Канта приоткрыл дверь и, увидев, что гость проснулся, комически пожал плечами:

— Вас тоже поднял наш будильник? Это Чанта, он живет в конце селения на горе с тех пор, как с войны пришел, вот уже двадцать лет так зевает, что будит все селение. Вот и вы тоже встали. Спите.

— Один только вопрос, — со сна, не очень твердо произнес Григорий Данилович. — Отчего вы книгу не пишете про народную медицину? Или нам в журнал статью?

— Книгу пишу вот уже сорок лет. Еще надо мне лет десять, чтобы проверить некоторые наблюдения. А там и печатать можно, не стыдно будет. Через десять лет я еще не состарюсь и поправить успею, если коллеги скажут.

— Ага, понятно.

Григорий Данилович не мог собрать себя, хотя ему казалось, что он должен подняться и начать что-то делать. Но за что и как приняться после вчерашнего? Канта, по-видимому, понимал состояние своего гостя.

— Хорошо бы вам поспать еще, не торопитесь. А я, простите, должен уехать за перевал, к роженице. У нее горячка. — Он помолчал. — Связывать вас не хочу. Вы хозяин своего времени. Поступайте как вам захочется. Прошу вас пожить здесь, в горы сходить. Вернуться к самому себе. Не вставайте, не вставайте, теперь я ухожу. Тороплюсь.

Канта исчез, а Григорий Данилович опять заснул.

Он проснулся поздно. В доме уже все убрано. В комнате, где вчера собирались гости, стоял приготовленный для него завтрак с короткой заниской Канты. «Все до-машине ушли табак собирать? Никто не помешает вашему уединению и размышлениям. Мир вашей душе и покой». Какой тут мир! То ли отправиться бродить и тогда остаться здесь, пусть пропадет самолетный билет. То ли единственным двухчасовым рейсом автобуса — домой. При мысли об этом здравом решении у Григория Даниловича сердце заныло: не хочется ужасно вниз «на асфальт».

Григорий Данилович вышел на галерею. Отсюда видна дорога, по которой он ехал вчера. Неправдоподобно огромные грабы вдоль дороги, словно стражи в бронзовых чешуйчатых кольчугах, лиственницы у края зеленой лужайки как будто кружатся в пышных парчовых кринолинах. Прямо перед глазами, на другой стороне ущелья, на гребне — лесная поляна. Про такую, наверно, вчера говорил Канта. Деревянный дом на поляне. Тропка от него вверх и вверх на перевал. Взгляд горожанина, привыкший к плоскостям, неуверенно скользит по уходящим вдаль зеленым гребням. Взобраться на этот гребень, потом дальше, дальше, ощутить этот воздух, эту бесконечность, вдохнуть дымку гор.

Командировка — три дня. Надо уезжать. К делам, к редакционному креслу. В свой безрадостный дом. Ах, если бы хоть частицу света, хоть немного тепла в этот дом, хоть искру чувства жизни, той радости жить, которую сейчас снова обрел Григорий Данилович. Да, да. Чувство жизни. Ощущение радости бытия. В этом все дело. Утрачено это.

Вот уже двадцать лет как вершит Григорий Данилович подвижничество честной верной жизни под одной крышей со своей женой. Он женился, когда она овдовела, муж ее был товарищем Григория Даниловича. Он бережет ее, жалеет эту свою тоскливую нелюбовь. Он и сам угас, очерствел, оскудел чувствами. А сейчас ощутил все это как ущербность, зря уходит жизнь. Надо разобраться в себе. Не поедет он. Останется. Медленно побрел Григорий Данилович по дороге. Теперь он эту дорогу видел со всеми камушками на красной земле, со всеми оттенками двухметровой кукурузной поросли. Отмечал изящество плетня, улыбался, глядя на забавные, как из сказки, плетеные домики на высоких «курьих ножках» — амбары для кукурузы, для птицы. Вот и калитка поперек дороги. Какой странный этот молодой врач Отари, автор письма. Сизоватое, все в живописных сучках бревно неужели видится ему шлагбаумом, казенным, полосатым! И как человеку оказались ненужными эта земля, эти люди?

Обернувшись, Григорий Данилович застыл в недоумении. Навстречу ему плыло огромное, полуметрового диаметра бревно. Его нес коренастый, немолодой мужчина, один из вчерашних гостей Канты. Встречный спокойно остановился, кивнул Григорию Даниловичу, принял удобное положение, приготовившись к беседе. Медленно выговаривая русские слова, новый знакомый спрашивал, как Григорий Данилович чувствует себя: «Я Абухба — сын Расты». В длинных выражениях распрощавшись, двинулся дальше. Григорий Данилович медленно повернул за ним. Потом ускорил шаги, побежал.

Он вбежал в дом Канты, не присаживаясь, написал на обратной стороне оставленной ему записки: «Дорогой друг, решил не отменять отъезда. Сегодня буду в Москве. Через несколько дней приеду снова на месяц. На весь отпуск. К вам. Ваш Г. Д.». Он прочел записку и дописал: «Спасибо. Спасибо. Спасибо». У сельсовета он задержался. Командировка не отмечена. Через 10 минут отходит автобус. Что ж, командировку отмечать он не будет. Командировка ему еще только предстоит…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *