Как бьют баклуши

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Новенькая, свежими красками выписанная вывеска «Чайная». Она еще долго будет вызывать фырканье и чертыханье.

Раньше, с довоенных лет и после войны, до самого последнего времени здесь была пивная. Не «автопоилка» и не какой-нибудь «Голубой Дунай». Скромный зал с большими окнами на шоссе, всегда чистенькие стойки, тридцать лет — во главе с одним и тем же «пивных дел мастером». Подмастерьев у этого мастера была немало. Они сменялись, а «главный» оставался на месте. Влиятельная фигура в округе. И место для пивной было отличное. Рядом садик.

Пенсионеры врыли кругленький на ножке деревянный стол, аккуратненькие скамеечки сделали — коротенькие, обрубленные, восьмигранником обступающие круглый стол — загляденье. Всегда вокруг подметено. Если и усядется троица на большую скамью, «типа диван», полосато раскрашенную, с массивными чугунными ножками, то сперва оглядится эта троица на пенсионеров, присевших вокруг стола. Пенсионеры тоже строго поглядывают вокруг. В «филиале» пивной тоже… стиль и порядок.

В «старой» пивной (где сейчас вывеска новенькая красуется) были свои порядки и по части общения. Обязательно знакомого там встретишь, кивнешь, а то и поздороваешься. Главное — солидно, спокойно можно было поговорить. Обратишься к соседу, он тебе и ответит. А не хочет, так и промолчит — тоже не обидишься. Совсем, впрочем, не обязательно ни кланяться, ни кивать, ни приветствовать друг друга. Не хочешь, устал после работы, не нужен тебе никто — ну и, пожалуйста, разве что с «самим» переглянешься или кивнешь, да и все. Можешь глядеть в свою кружку сколько тебе угодно и думать про что хочешь. Получается, что отдохнул. А если не отдохнул, то хотя бы отвлекся. Если не отвлекся, то… не знаешь даже, как это назвать. Только вышел ты и не навеселе, и не пьяный, а все же дистанция какая-то получилась между работой и домом.

Случалось, правда, замечать и, кстати, именно в этой «старой» пивной душещипательную картинку. Она вызывала почему-то досаду. Явится какой-нибудь и ну рыскать взглядом по лицам. У самого глаза тоскливые и в лицо тебе смотрит пронзительно, как будто.на задушевный хочет разговор тебя вызвать, то ли набивается на спор какой. Как будто бы в телевизоре видишь лицо крупным планом. Он тебе знаки подает, подойди, мол, друг, побеседуем. Бывает, что пьяный это. Мало приятного с таким толковать. Только в здешней пьяные разговоры, тем более споры да крики, не в чести. «Сам» их не уважает, да и умеет легонько такого активного до общения типа выпроводить. Бывает и другое. Видно, ищет человек, с кем бы свою заботу разделить. Ну, пошел бы домой да с женой поговорил. Мало ли — с приятелем, с братом. Да выпил бы, наконец. Тогда пьяная откровенность была бы понятна. А то нет. Глядит на тебя, тревожит тоскливым взглядом и вроде на откровенность набивается…

Находятся такие, что бегут на этот взгляд — «SOS». А ты глядишь, что из этого получается. Кто «SOS» этот подает, посмотрит на прибежавшего, глаза сощурит или, наоборот, сделает нейтральное лицо: «Нет, не подходишь, мол, ты в собеседники». Несостоявшийся собеседник обидится, а иной раз выскажется по этому поводу: «Чего, мол, ты тогда». В смысле — сигналы подаешь. А тот только плечами пожмет: «Я? Да я ничего». Это речь, конечно, идет про такой взгляд, который ясный — не замутнен «ершом», «чекушкой» или тройным пивом. О пьяных разговорах тут речи нет.

…Федор Семенович еще мальчишкой до войны помнит: отец зло смеялся над пьяными излияниями. Проходят они с отцом мимо пивной, а вокруг «беседуют» на тему «кто кого уважает». Не уважал отец такие беседы. И Федор Семенович тоже их не уважает. A «SOS» на лице иного посетителя, тревога и смятение во взоре даже ясном, не замутненном алкоголем, вызывали у него, уже у взрослого, отвоевавшего, такое же точно отношение, как и в детстве пьяные излияния. Какого черта со своим внутренним приходишь на люди и, как в театре актер, декламируешь лицом: вот, мол, у меня то, да у меня се, я в беде, или, наоборот, в радости, или там у меня сомнения, кто, мол, подойдет, разделит? Подходи, мол…

Никогда не думал Федор Семенович, что сам он придет сюда с таким смятением в поисках внимания. Да еще не в пивную, а в чайную. Да вот пришел. Правда, пришел в чайную, как раньше приходил в пивную. И в самом деле, забыл он про переименование, вернее, про то, что перекантовано одно предприятие в другое. Вспомнил бы, не пришел. А тут ноги принесли, как раньше приносили к «самому» — кивнуть, а может, поболтать, а может, просто поглядеть в кружку — в единственную! Зашел и вспомнил тут только, что чайная это. Что «главного» перевели в пивной зал — новенькую «стекляшку», модерновую. Повысили «самого-то».

А здесь хозяйничала немолодая женщина. Миловидная и строгая на вид Тоня Ивановна.

Ну что ж, зашел так зашел. У Тони Ивановны спросил чайку стаканчик. Сказал: «С калачом». Она с улыбкой подала ему марципанчик, свежий, симпатичный. А чай по цвету вполне похожий на пиво. Это примирило Федора Семеновича с горячим стаканом. Усевшись в уголке за столик, где прежде была его любимая стойка, Федор Семенович пригорюнился. Не потому пригорюнился, что попал не по адресу. Дела такие.

Через полчаса поймал себя на том, что и чай не выпит, и состояние непонятное. Сидит он над своим стаканом и вглядывается в лица входящих. Лица и вправду достойные внимания. Большинство мужчин явно по привычке сюда явились, как и Федор Семенович, — ноги их сюда принесли. Недоумение, насмешка над собой, иронический взгляд в сторону знакомого им Федора Семеновича (и правда знакомого за эти-то долгие годы). Короткий ему кивок. Любопытный взгляд на Тоню Ивановну. Покрутил вошедший головой и вышел. Много таких.

Вот и еще один. В старой пивной никогда не видел его Федор Семенович. А пришел он определенно не в чайную. В пивную пришел, в бывшую. Зеленая шляпа, немного, правда, помята, коричневое дорогое пальто, в руке перчатки — замшевые перчатки, красивые. Лицо странное. Интересное лицо. Говорят про такое выражение «отсутствующий вид». Отсутствующий вид у этого человека. Это если с первого взгляда. Федор Семенович успел рассмотреть его за то время, пока проделал вновь пришедший тот же церемониал, что и сам он проделал. Зашел, покрутил головой, поискал, видно, знакомых, заинтересованно поглядел на Тоню Ивановну, осмотрел стены, подошел к столику нерешительно. Нет, пожалуй, не отсутствующее у него лицо, а такое же, как у самого Федора Семеновича, встревоженное, ищущее… На лице на этом «SOS» «нарисован», тот самый «SOS», который столько раз злил Федора Семеновича в других людях. Сейчас не злил. Потому не злил, что сам Федор Семенович этот «SOS» собой изображал.

Пришедший взглянул на Федора Семеновича и задержался на его лице взором. Контакт, видно, сработал. Вместо того чтобы направиться к выходу, человек в шляпе оглянулся на Федора Семеновича — удостовериться, то ли он увидел, что показалось сначала, отправился к Тоне Ивановне. Со стаканом чая и таким же марципаном, как у Федора Семеновича, подошел к столику и уселся с Федором Семеновичем рядом, кивком испросив разрешения.

— Вот, чайком теперь пробавляемся, — усмехнулся он. — Вы, наверное, тоже из прежних посетителей?

Тон у него был уверенный, спокойный. Человек этот умеет разговаривать с людьми. Взгляд доброжелательный и несколько извиняющийся за «инициативу».

Федор Семенович усмехнулся, глядя на свой стакан.

— А что? Чаек тоже, пожалуй, неплохо. Говорят, пиво на сердце еще хуже, чем водка, действует. Вот сейчас попросим у хозяйки покрепче.

Он поднялся и вскоре вернулся с новым стаканом чая и на этот раз с ватрушкой. Чувство неловкости чуть прошло. Неловкость Федор Семенович почувствовал, как только понял, что и тот, пришедший, носит какой-то в себе вопрос, какую-то тревогу, может быть, боль. И он, как и Федор Семенович, ищет, наверное, собеседника. Да не такого собеседника, какой попадется, а… Сам не понял Федор Семенович своих мыслей. Только, усевшись напротив, вздохнул и просто сказал:

— Ну что уж теперь, тянет на старое место, да и пообщаться здесь приятно, не хуже, чем тогда было.

«Пообщаться» — слово это он не искал, но получилось очень кстати. Видно, и вправду пообщаться пришел и этот, в шляпе. Шляпа, положим, была у незнакомца уже на коленях, пальто висело на спинке стула.

— Да… пообщаться, — ответил он, глядя на Федора Семеновича и как будто бы его не видя. — Пообщаться, — снова повторил он.

— А что-то я вас раньше здесь не встречал?

— Пожалуй, потому, что летом я в садике все больше за столиком посиживал, — усмехнулся он, — с пивком. «Сам» мне разрешал выйти с кружечкой за кругленький столик. А зимой вот как-то в разъездах все был.

— Да нет, и осенью вас не видел, и весной.

— Может, в разное время попадали, — ответил, поддерживая разговор, Федор Семенович. — Я ведь поcменно работаю. Знаете, да еще всякое-то там у меня прочее, — он замялся. И с иронической в собственный адрес улыбкой ответил: — Разные там обстоятельства, знаете…

— Ну да. А я как раз иногда и в дневное время заходил, потому что народу поменьше, да и рабочий день мой не по сменам распределяется. У меня мастерская тут неподалеку, в подвале. Я скульптор. А сейчас в такую влип передрягу, что и не знаю, как быть-то. Пришел вот поразмышлять над кружечкой, только попал в чайную, — он пожал плечами и засмеялся смущенно.

Федор Семенович обрадовался.

— А я в какую попал передрягу. — И тут же осекся. Зачем он человека перебивает? Тот ведь хотел про свое ему рассказать. Но не удержлся и продолжил: — Я даже не знаю, как и представиться, как свою специальность назвать. Не изобретатель, конечно, но рационализатор, в нашем автохозяйстве у меня токарно-слесарные обязанности. Все вроде я должен уметь. А тут придумал я, как в семь раз — в семь, представляете! — сократить срок мойки машин, как поставить ее фактически на конвейер. Может, это и везде практикуется? А в наших условиях: у нас старое помещение, только я приспособил и его. Вроде все хорошо, даже прекрасно получилось. И не на бумаге получилось, а вроде бы в первой прикидке. Сам я вычислил и эффект от этого экономический, и сколько стоить будет внедрение. Мне даже премию выплатили квартальную, и очень, скажу, большую премию. Премию-то выплатили, а внедрять не внедряют. На доску Почета повесили, в докладе упомянули и даже сообщили в высшую инстанцию, что имеется свой рационализатор-изобретатель. А вот сегодня прихожу в отдел, в плановый, спрашиваю, когда, мол, внедрите, а мне в ответ: «Ты свое получил. И честь получил, славу, в передовиках ходишь, и премию. Чего тебе?»

Но машины-то по-прежнему моются фактически как попало, с огромными затратами времени и труда непроизводительного. И дорого все это. Что же, еще раз, по новой объяснять надо? Докладную записку писать? Я там пошумел немного, а мне было объяснено, что, мол, свое я дело сделал. Хочу сейчас подумать, прикинуть, как быть. Вроде посмеиваются надо мной там: мало, что ли, он получил за эту свою головомороку. А головоморока, оказывается, в том состоит, что перестраивать немного (да совсем ведь немного!) пришлось бы по моей системе. Но, оказывается, не только перестраивать, но и переписывать многие бумаги. А главное — перестройка — значит, перестановка людей. Значит, с кем-то кому-то отношения портить надо. Я, получается, в этом виноват. Виноват, понимаете? Вот и надо мне обмозговать, может, и вправду виноват я… В прошлый раз мое изобретение никого не затрагивало. Было оно маленькое и касалось узла одного. Вам не интересно?.. В общем, людей не касалось. Бумаг не касалось. Плановых органов. Просто поставщик нам обеспечил такой узел. Я посидел немного на заводике на нашем соседнем, покумекал, с ребятами сделали мы все, что полагалось, — вот и заработал у нас свой агрегатик. Премия была поменьше, правда, но тоже был и почет. Опять же поминали везде, но не то, что сейчас. А вот теперь, это надо мне подумать. То ли дальше приниматься, а есть у меня задумка, что нужно бы еще сделать… То ли раскручивать это мое, простите за выражение, начинание. Я бы раскрутил, да, знаете, подумать надо. Не все я тут докумекал. Вот пришел, решил — пивка выпью, подую на пену, погадаю на гуще на пивной…

Федор Семенович увидел, что собеседник оценил шутку. У собеседника взгляд уже не рассеянный и не то выражение, с каким явился сюда. Слушает собеседник внимательно, глядит на него остро, понимающе. Видно, интересен ему рассказ. Федор Семенович, пока рассуждал сам с собой, на собеседника-то не смотрел. Вот сейчас только взглянул, когда рассказал. И порадовался удаче. Пришел он сюда, так сказать, ведомый этим своим сигналом «SOS». Сам, может быть, не понимал, а сигнал-то его и вел. И хорошо, что привел. Пожалуй, и не надо больше говорить ничего. Надо, может быть, послушать этого интеллигентного вроде бы мужика.

«Интеллигентный мужик» поднял брови и задумчиво, серьезно взглянул в лицо Федору Семеновичу.

— Вот, видите, и у меня похожее. Я по своему ремеслу с подобными делами сталкиваюсь. Мне ведь, чтобы сделать заказ, — если, конечно, сделать заказ хорошо, — надо, чтобы я был и швец, и жнец, и на дуде игрец. Получилось, прямо скажу, неожиданно, невольно я на это набрел, — как и у вас — не изобретение, а тоже рационализация. Получилось, что набрел я на путь, как меньше потратить металла на эту мою композицию.

И с другой стороны, как в композиции этой выразить Польше смысла, что ли, лучше представить идею.

Он пытливо поглядел на собеседника. «Что ему, про принципы художественной изобразительности рассказывать? Зачем ему это? И зачем вообще ему рассказывать? Л ведь говорю же с ним. Обо всем, пожалуй, с ним буду толковать, обо всем том, что сейчас не дает покоя».

Федор Семенович ответил насмешливой улыбкой. Она означала: ну да, конечно, высокие ваши материи излагать нам не след. Уши не те. Ну и ладно. Проехали.

Скульптор в ответ ему кивнул, мол, проехали. Перешли, мол, к вопросам, «представляющим обоюдный интерес».

— В общем, получается, что ни экономия моя, ни новый вариант композиции никого не устраивает, не интересует. Утвердили прежнюю, и ладно. Но ведь экономия же! И большая экономия — комбинату всему. Тут мне подсказали, что про экономию лучше молчать, а сэкономленные средства «двинуть», так сказать, в качестве неучтенных дополнительных средств на разные там нужды, на свои в том числе. Дело нехитрое, и практика такая уже налажена. Но я-то про другое. Про то, как пробить лучший вариант. Беда в том только, что за вариант за этот платить мне будут меньше. «Отсек» я много «лишних» деталей. Но вариант-то нынешний интереснее, удачнее. Хотя он вроде бы проще. Но понимаешь, проще по формам, по отделке, а идея в нем выражается лучше. Вот рядом тут у меня мастерская. Хочешь, сходим? Давай посмотрим…

Завтра мне в область ехать надо, — продолжал скульптор. — Попытаюсь я там еще раз пробить свой новый вариант. А зачем, казалось бы, пробивать? Если — по правде, без дураков, — этот вариант лучше, дешевле, проще, эффективнее, красивее. И как там еще скажешь? Все при нем, при новом варианте… Черт с ним, мне пускай убыток будет. Но ведь я же тебе не сказал, в чем сама идея-то, а ты не спросил. — Скульптор перешел на «ты». — Давай познакомимся. Я Савелов Валентин Иванович. В Москве меня знают не особо, а в области в нашей уважают. Не в одном колхозе, может быть, ты видел мои памятники, обелиски с горельефами. Видел? Вот теперь для города нашего работаю. Возле библиотеки должен я создать скульптурную композицию. Рядом с библиотекой у нас институт, кинотеатр. В общем, вещь мне заказали такую, чтобы в ней современность звучала и история нашего города была тоже представлена. Дело в том, что на конкурсе прошла успешно моя скульптура, теперь сам понимаю, немного сложная она, тяжеловатая чуток. Пока я работал над ней, получалось, что улучшал ее и улучшал. Становилась она проще, выразительнее. Отпали, так сказать, архитектурные излишества, скульптурные излишества, будет вернее сказать. То, что можно было бы назвать завитушками, различными деталями, такими, которые мало что добавляют к смыслу. Хотя в результате я усложнил. Настаиваю, именно в конце концов усложнил я и мысль мою, и образ. А форма стала проще. Проще стало и исполнение. Не для меня, конечно. Я вот уже седьмой месяц перерабатываю свой прежний вариант, свой замысел, вынашиваю каждую новую деталь. Ошибся, не вынашиваю, упраздняю каждую лишнюю деталь — вот в чем дело. А вышло так, что это никому не нужно. Уже все подписано, уже запущено в производство, уже отпущены средства. Делай, мол, как Первоначально договорились, как утверждено. Утверждено-то, утверждено, но ведь никому не станет хуже от того, что выполнить мой новый проект проще, а смотреться он будет лучше… Экономия. Кому же в конце концов от этого вред? Я не экономист. Может быть, я, правда, упрощаю вопрос или в организационном смысле, или в каком еще, но ведь искусство от этого выиграет.

Мне говорят, видишь ли, что семь месяцев я бью баклуши. Знаешь, я как-то посмотрел в словаре русского языка. Оказывается, бить баклуши — это делать заготовки. Заготовки, понимаешь, делать. Грубо говоря, значит это, к примеру, заготовить фигурки для детских игрушек, а потом эти заготовки совершенствовать, раскрашивать, детали у них вытачивать. Так? Или даже самый простой пример приведен — ложки. Заготовить чурки и контуры ложки, а потом сделать посложнее, раскрасить, придать им золотистость, или хохломскую роспись. Вот ведь какие баклуши я в действительности бью…

Федор Семенович засмеялся, удивленно подняв брови:

— Да что ты, это не ты баклуши бьешь, это так про меня говорят. А знаешь почему? Потому что время мне на рационализацию дают, а я и в самом деле хожу, заложив руки за спину. Но именно что руки закладываю за спину и хожу по производству по нашему, где все вкалывают, — ну, вкалывают, но вкалывают, иногда и мельтешат. Именно подчас мельтешат, когда можно рационально работать. Ну ладно, это не твоя епархия. Так нот я, когда обмозговал этот свой метод, тот самый, который мне сейчас голову сверлит, — ходил по производству, заглядывал во все дырки, во все щелки, обнюхивал каждый станок, на вооружении у нас имеющийся. Все машины «ощупал», кузова посмотрел, много ли там щелей и прочее. Так ходил я небось неделю и чуть по морде не схлопотал от одного горячего парня. «Мы работаем, а ты ерундишь». А когда премию я получил, вот мне тогда и сказали: «Премию получил за баклуши». Тем более что рационализация моя не внедрена. Значит, баклуши я точно бил в самом плохом смысле. Меня даже уважать перестали. Хоть бросай эту работу. Бросить не вопрос, если честно, везде возьмут, а если утаю, что рационализатор, то особенно. Вкалываю я, как надо. Видишь ли, чтобы что-нибудь придумать дельное, я уверен: необходимо бить баклуши. Мне подходит это выражение, как его словарь понимает. А как иначе? Сначала бьешь баклуши, делаешь заготовки, потом эти заготовки доводишь до ума. Вот и ты сейчас доводишь до ума свою скульптуру, так получается?

Послушай, Валентин, я, кажется, догадался, как нам с тобой лучше это дело обставить.

Валентин Иванович поднял вопросительно брови:

— Как нам с тобой? — спросил он.

— Так вопрос же у нас похожий. Понимаешь, Валентин Иванович, нам с тобой конфликтовать ни с кем не надо. В конфликте тебе по шапке дадут, еще твой заказ аннулируют, найдется какой-нибудь прохиндей. Да и у меня толку не выйдет. Зачем нам с этими плановиками и прочими сражаться. Давай мы поставим вопрос, как этот Леонов в кино «Премия»? Давай продумаем, как защититься, исходя из сегодняшнего дня. Я беспартийный, а все одно вооружаюсь партийными решениями. Там про рационализацию, про изобретательство сказано, но самое главное — сказано про качество. Вот мы тут сейчас с тобой говорили за чайком-то — и договорились мы с тобой до качества. Здесь самый гвоздь.

Ты чего ноешь? Можешь ведь плюнуть и наладить эту свою старомодную, прости, не старомодную, ну а ту, какая у тебя раньше была идея… наладить ее по-старому, запустить в производство, и все дела. Можешь? Заработок ты получишь побольше, заказ новый получше. Получше, получше, я по себе знаю, когда ни с кем не ссоришься, ведь знают эти заказчики про твои возможности. Так чтобы ты эти возможности не мобилизовывал, они тебе еще и приплатят: «Сиди, мол, не рыпайся». Так вот и ты получишь побольше, если не будешь свое творчество совершенствовать.

Федор Семенович широко заулыбался, потом засмеялся и долго не мог остановиться.

— А ты ведь не согласен?

Валентин Иванович кивнул недоуменно:

— Конечно, не согласен. В том-то и дело. О том и речь.

— А почему? Потому что болеешь за качество, интересуешься экономикой, хочешь как лучше, а кроме того, доказал, что дешевле это.

Валентин Иванович в сомнении покачал головой.

— Доказал? Это я в области еще буду доказывать. Может, им с финтифлюшками лучше.

Федор Семенович досадливо махнул головой:

— Ну, докажешь, докажешь, так будем считать. Теперь ты меня слушай. Я чего хочу? Я тоже хочу как лучше. Как лучше — я уже сделал. Гарантирую тебе своим словом рабочим, да не только я гарантирую. Сама премия — свидетельство. Что касается меня, я сделал как лучше. Значит, я в пятилетку качества свою работу обеспечил. Так? Теперь надо, чтобы мое качество обеспечили… как лучше… чтобы службы его внедрили. Мы-то с тобой над чем бьемся? Мы-то с тобой свое сделали. Мы-то свое качество обеспечили. Нам-то что? Теперь пусть собственное качество работы эти службы обеспечат в конце концов-то… так-то говоря… Ну, что, разве не правильно? Мы-то здесь дальше при чем? Мы-то свое сделали.

Валентин Иванович усмехнулся:

— Послушай, да ты тут теорию развел вон какую. У тебя получается: качество производства — одно, тут мы свое государству дали, а качество внедрения — другое, тут уже не наше дело. Ты, милый мой, такую развел логику, что куда там какому специалисту. Но разве ты умоешь руки? Не умоешь ты руки, хотя свое качество ты обеспечил. А, наоборот, будешь требовать, чтобы они, со своей стороны, тоже обеспечили качество работы — должное.

— Да что от нас-то зависит? — Федор Семенович даже руками всплеснул. — Мы-то свое обеспечили качество.

— Ну и успокоишься ты на этом, мыслитель? — поднял брови Валентин Иванович. — Не успокоишься, не уговаривай себя, собственные качества твои не те. Не успокоишься ты, милый. И я вот маюсь все потому, что не успокоюсь.

— Что, так и будем радеть за других? Что же они не обеспечили качество работы, мы за них, что ли, будем их работу делать или подгонять, или по парткомам бегать, по профкомам, по месткомам?

Валентин Иванович невесело усмехнулся:

— Может, и по профкомам… У нас, правда, не профком. Может, и придется побегать но инстанциям. Ладно, там посмотрим. Ну, в общем примем резолюцию: «Пятилетка качества, мол, требует своих человеческих качеств».

Федор Семенович, уже подыгрывая собеседнику, откровенно заулыбался:

— Ну да, таких требует качеств, которые гарантируют чужое качество работы или подстраховывают. Так, что ли? Или особое качество в том состоит, чтобы за другого делать то, чего он не умеет или не хочет… Внедрять, например.

— Ну ладно, мыслитель, потом подумаем. Пойдем, покажу я тебе качество своего изделия. Тут недалеко, рядом, вообще-то. Там, может, и додумаем. За чаем… с огурцом.

Тихая драма

Уважаемый товарищ Иваненко!

Хочу обратиться к вам по одному вопросу. И еще внести предложение. Вот в чем оно состоит. Пожалуйста, загрузите производственной работой рабочее время вашего сотрудника. Его фамилия Никитов Владимир Федорович, на самом деле два раза в неделю па работе он не бывает. И так продолжается очень давно. Он за два с лишним года прогулял, или, иначе говоря, похитил у государства, более 100 рабочих дней. Это три месяца с лишним. К большому моему сожалению, все это время он провел у моей матери. Она преподаватель в институте и имеет свободные дни для подготовки к лекциям — вторник и пятницу. Вторник и пятницу каждой недели ваш сотрудник проводит у нее. А мне известно, что в лаборатории вашего НИИ рабочие дни — 5 дней в неделю. Мне очень не нравится такое положение не потому, что я хочу вмешиваться в личную жизнь своей матери. Наверное, взрослый сын на это не имеет права. Но самое главное то, что мать не только оказывается поставленной в унизительное положение, поскольку с ней встречаются скрытно, но и является соучастницей должностного преступления. (Может быть, я неправильно выражаюсь, но мне так кажется.)

Я так понял, что мое присутствие помеха для их встреч, например, после работы. Конечно, потому что я уже взрослый, и отношения между ними взрослые. Хорошо, я помеху устранил: ушел из дома. Только ничего после этого в доме не изменилось. Дело оказалось не во мне, а в удобствах Владимира Федоровича. Ему, видите ли, нельзя вечером приходить к нам в гости: его жена является умалишенной, и по отношению к душевнобольному человеку необходимо проявлять гуманность и бережность. А это означает, что личную жизнь надо строить только исключительно в рабочее время. Конечно, такой случай особый, и к нему нельзя предъявлять обычные строгие мерки и оценки. Только ведь построено это обоснование на чистой клевете, так как жена Владимира Федоровича здорова. Она работает заведующей абонементом в библиотеке, постоянно на людях. Я много раз ее видел. У нас знакомых общих немало. Никаких следов душевной болезни нет. И само собой разумеется, душевноболь пой человек, психически ненормальный не может работать на такой работе.

Мне вообще пришлось познакомиться с действительными поступками, а не показными словами Владимира Федоровича. Может быть, по-вашему, неблагородно сообщать подобные сведения, но, по-моему, использовать больничный лист для переезда на новую квартиру необязательно. Еще хуже ужасное предательство, которое он Совершил по отношению к моей матери, а ведь она ему и товарищ — не только близкий человек. Он самым настоящим образом ее предал, а сам спрятался, даже голос потерял на точно рассчитанное время, именно тогда, когда нужна была его помощь. В общем, все эти случаи, конечно, особые. И этот, и другие ему подобные заставили меня очень серьезно всмотреться в образ мыслей и образ действий этого человека. Они и заставили меня потребовать от матери дать этим действиям оценку. В результате я окончательно потерял мать и окончательно потерял свой дом.

И все же не мои потери заставляют меня писать это письмо. И я совсем не хочу навязывать никому своих оценок. И примеры эти приводятся мной только для того, чтобы объяснить, почему обращаюсь я с моим предложением. Предложение это кажется мне правильным. Размышлял я о нем вот уже больше года. Еще раз: в чем оно состоит?

Если полностью загрузить рабочий день Владимира Федоровича, то у него не будет возможности вести тайную личную жизнь за государственный счет. И тогда мою мать наконец оставят в покое. По-моему, это такой путь, который лишен какой-нибудь кляузности. Он никого не затрагивает, не требует никаких обсуждений, никаких склок. Никто об этом может и не знать. Ведь речь идет только о нормализации труда. Об этой нормализации я вас и прошу. Такая нормализация все поставит на свои места. Иначе под ударом может оказаться моя мать, только она одна. А какой поддержки можно ждать от Владимира Федоровича, видно хотя бы из его клеветы на жену, когда ему это понадобилось. Мне очень горько сознавать, но истинного положения мать видеть не желает. К сожалению, из очень большой личной гордости. Однако это вопрос вовсе не личный. Поэтому я позволил себе к вам обратиться с идеей такого разрешения этой проблемы, которая совершенно никого не роняет.

За все написанное здесь я несу полную ответственность.

С уважением Виктор Сивцов,

Телефон: 2-18-77. Это телефон на работе. К сожалению, не могу дать домашнего адреса хозяев, у которых я снимаю комнату. Они против переписки. Я студент IV курса института, член комитета ВЛКСМ факультета.

Но, самое главное, очень прошу, если вам мое предложение покажется недостойным внимания, а письмо глупым, нигде не упоминать имя моей матери, потому что у нас одна фамилия. Кафедра мединститута, на которой она работает, тесно связана с вашим НИИ и конкретно с лабораторией. Все ее знают, ну не все, может быть, однако немало людей знают. Поэтому ее репутация может потерпеть большой урон. Не надо никаких драм, никаких обсуждений, достаточно только отнять возможность для обмана, и все разъяснится само собой. Мне давно известно, нам в школе еще на обществоведении говорили, что прозрачные отношения между людьми — это и есть коммунистические отношения и что к таким отношениям надо стремиться. Отношения и будут прозрачными, по крайней мере, прозрачной будет та атмосфера, в которой живет моя мать. Я не потому говорю об этом, что мечтаю с ней примириться после ее разрыва с тем человеком или приехать снова в свой дом. Теперь я вполне взрослый человек и принял решение поехать на БАМ после окончания института. Никто не заподозрит меня в каких-нибудь корыстных побуждениях.

Если письмо вызовет ваше неодобрение, я готов быть наказан и отвечать в полной мере за самый факт обращения к вам, если само по себе это обращение бестактно или некультурно.

Еще раз с уважением. Подпись.

…Вышло так, что письмо это получил не директор НИИ медицинской промышленности, а его заместитель. Директор был в отъезде, и, как это бывает, вышло стандартное недоразумение. Фамилия директора — Иваненко, фамилия заместителя — Ивановский. Помощник, видно, не углядел на конверте разницу и положил письмо, не заглянув в него (поскольку надпись «лично» была жирно подчеркнута), заместителю директора Ивановскому на стол. Тот просмотрел его бегло и оторопел. «Ну-ка, ну-ка, такого у нас еще не бывало». Он вновь прочел письмо, от волнения встал и заходил по кабинету. Что это, подвох, что ли, и зачем именно к нему попало это письмо? Теперь ведь меры принимать надо. Впрочем, удачно, что именно к нему. Директора нет, можно списать на недоразумение, а недоразумение здесь очень кстати. Кадровые вопросы решает именно он. Не очень-то благоприятный поворот приняло бы дело, если бы пришло оно «со стороны директора». И все же, как быть? Здесь определенно надо подумать. О чем подумать? Как оборониться от неприятностей руководителю кадровой политики? Хотя, собственно, от каких неприятностей? Ивановский еще раз просмотрел письмо. Никаких неприятностей и не возникнет. если мальчишка искренно написал. Их и быть не должно. Да, но письмо занумеровано. А впрочем, оно личное. Значит, во-первых, надо посмотреть на деле, кто этот «герой». На деле потому, что знает он его давно и облик с возникшим сейчас в письме не совпадает. Затем, может быть, надо встретиться с парнем. Парня надо нейтрализовать. Или по крайней мере установить, что от него можно ждать. Хотя вроде он благородный парень, ничего не хочет. Производству никаких неприятностей доставлять не намерен. И тем не менее от благородного как раз и не знаешь, что ждать. С жуликом и договориться можно, и припугнуть его. Так, так, так. Начнем с героя.

Заместитель директора пригласил работника отдела кадров с делом «героя». Личное дело не сказало Ивановскому ничего нового. Про своего подчиненного Ивановский знал, что исполнителен, общителен, скромен в быту. Продвижения, поощрения, благодарности, никаких взысканий, повышение. Так, повышение повышением, а по должности на работу надо являться ему каждый день. Да, вот, вот. Ну-ка: приказ по лаборатории о разработке теоретической основы эксперимента. Что из этого следует? Тут оговорено: предоставить дни для библиотечной и теоретической работы. Замдиректора поймал себя па том, что ищет возможности обосновать неприходы на работу — хотя бы в некоторые дни — своего подчиненного. Он усмехнулся. Ничего себе начало. Ивановский открепил бумажку п отложил ее в сторону. Так, ну что же, все совпадает с мнением замдиректора, но зато не совпадает с тем, что… Да, может, наклепал на него малец? Впечатление от самого «героя» подсказывает: небось наклепал. Скромный уж очень «герой», вряд ли привлекателен для женщин. Вряд ли к женщинам тяготеет. Семьянин с виду примерный, дочку обожает, видел их не однажды, вместе всей семьей в пансионате, куда получали путевки работники НИИ. Собственно, и «героиню» знал он тоже. Доцент, популярный у студентов лектор, достаточно молодая. Пожалуй, героиней подобной истории быть она вполне могла. Но вот «герой» как . в эту историю попал? В «тихом омуте»… тоже не подходит. Вряд ли подходит тихий омут. Что же здесь такое? И как быть?

Можно отдать приказ. Это ясно. О более строгом соблюдении порядка. Можно «отрегулировать» героя, пресечь его «ныряния» вглубь. И лучше сделать это безо всякой огласки. Иначе факт во все отчеты попадет, а замдиректора этого не заслуживает. Пожалуй, и все…

Хотя как же можно на этом поставить точку, если остается парень со своими вопросами. Писал парень директору. Директор вернется, и небось объявится у него автор письма со своими вопросами. И что тогда? Надо это предусмотреть. Встретиться? Очень не хотелось встречаться замдиректору с парнем. Морально он был к этой встрече не готов. Ему не хотелось думать, в каком положении он сам оказался бы, если бы некогда его жизнь повернулась подобным образом. Не пошла бы таким жe путем одна его глубокая тяжелая личная история?.. Вовремя она тогда кончилась.

Да, не завидовал он- своему подчиненному. Пожалуй, жалко и автора письма. Парень целый год думал, как бы никого не затронуть. И как бы вывести из-под удара матушку свою. Парень-то, поди, неглуп.

Замдиректора попросил не соединять его ни с кем и попробовал набрать телефон мальчишки. Того не оказалось на месте. Болен. На бюллетене. Будет через два дня. Кто же бюллетень-то ему дает? — подумал Ивановский. Ведь живет он не дома. Какого же врача он вызовет в таком случае? Или поедет по месту жительства? А если тяжело болен, может быть, грипп и температура? И знает ли про это мать? Мутно стало на душе у замдиректора. Оказалось, что успел он в какие-то пять минут увязнуть в этом чужом и в конце концов совсем неопасном ему деле (парень же сам просит ничего не обсуждать, значит, шума не будет).

Секретарь, предупрежденная о том, чтоб никого не пускать к Ивановскому, нерешительно сунула голову в дверь: «Оставить вам на завтра путевки в пансионат?» Ивановский прищурился и радостно засмеялся ей в ответ. Та удивилась. Ивановский и вправду был рад. А ну-ка в пансионате попробует встретиться он с «заинтересованными сторонами». Может, и героиня там окажется, а может, и семейство героя. Понаблюдает, войдет в курс, так сказать, психологически. Попробует сориентироваться на месте. Легче стало у него на душе. Он договорился о путевках для всей своей семьи. Это был выход — путь к мягкой посадке.

Чутье не обмануло Ивановского. В самом деле удалось ому психологически войти в обстановку с помощью маневров в пансионате. Прежде всего он отметил про себя, что семейство «героя» прибыло без него самого. Понятно, где эти два дня он будет… И главное, сумел он, как про себя с. удовлетворением определял, «подъехать на козе» к семейству своего незадачливого подчиненного. Сделать это, положим, было нетрудно. В общей компании сослуживцев он сказал комплимент мадам, вступил в шутейный разговор с дочкой. Дочка умненькая, резвая и очень контактная. В кино Ивановский ловко устроил так, что сел с мадам рядом. Фильм был скучным, и с половины решили уйти всей компанией. Совсем нетрудно было в фойе разговориться про соседний мединститут, про заметных там персонажей. На счастье, и о героине заговорили. В активной, даже агрессивной форме. На счастье, потому что выявилось в этом разговоре то, чего недоставало Ивановскому для информации. Заведующему кафедрой досталось за то, что он инертен, что на других кафедрах и конференций больше, и публикации активнее выходят, и молодежь больше растет. А «героине» досталось за то, что студенты ее любят (нельзя панибратствовать с молодежью, это ошибочная, вредная линия). Узнал замдиректора, какой у «героини» парик, какие носит она костюмы, — оказалось, наимоднейшие, — все это говорилось в несколько недружелюбном и чуть повышенном тоне интереса. Ивановский заметил, как нервничала мадам. Но она не сказала ни слова. В самом деле выдержанный человек. С читателями иначе и не годится. Уравновешенный, безусловно спокойный, внутренне стабильный человек. Конечно, яркости здесь не ищи, но герой получил все то, что искал, жестко подумал Ивановский. Предавать, батенька, не годится, не годится. В ответ па собственные мысли ласково взял мадам под руку и увел ее погулять. Вокруг щумливо прокомментировали этот галантный жест. Гуляние получилось, пожалуй, тоскливое. Заму совсем нетрудно было выполнить свою миссию. Мадам все же пошла на откровенность. Ивановский умел воздействовать на людей, сказывался опыт лидерства, большой опыт, с самых молодых лет.

Продолжая обсуждать общих знакомых в развитие только что оставленного разговора, она не пощадила соперницу. И вульгарна та, дескать, и активна. Пожалуй, агрессивна даже в отношении деликатного ее супруга. Может она позвонить вечером и панибратски разговаривать и с детьми, а с мужем так просто вальяжно. Действительно, готовят они общую публикацию. Это верно. Но так уж иногда злоупотребляет она любезностью, что всем неудобно. Муж прижмет плечом трубку к уху и только руками разводит, мол, что могу поделать. Вот подожди, кончится наш с ней совместный труд. Неловко просто за нее, даже смешно, можно сказать. И муж осуждает такой стиль поведения. Сетования свои мадам завершила жестом человека, принявшего деловое решение: сжала руки в замок, потерла, как перед началом работы. И будничным голосом произнесла: придется наводить порядок, может быть, с вашей помощью. Ивановский содрогнулся (ой, лучше без оргвыводов в этом деле, лучше бы без его участия).

…А утром по дороге в столовую нашел и дочку. Девочка очаровала Ивановского. Веселая. Очень и очень умненькая и, пожалуй, решительная — она ни капельки не смущалась разницы в возрасте и атаковала каждый недостаточно отточенный ответ на свои вопросы. А вопросы — про разное, про режим космонавтов и про их питание; чем спутники отличаются один от другого, она наперечет знала все последние данные, и вопросы ее были на редкость точны и толковы. Девочка собиралась заняться космической медициной. Оказалось, и знала она кое-что, 13-летняя девчушка, ходила в кружок, который в медицинском институте организовала тетя Юля. «Тетя Юля — это как раз «героиня», — насторожился внутренне Ивановский. — Значит, тетя Юля присутствует в жизни этого подростка, как же она присутствует, в каком качестве?»

Девочка не замедлила осветить положение дел. На кружок тети Юли папа водит ее регулярно. Заседания там раз в неделю или раз в 10 дней, но тетя Юля охотно отмечает на вопросы девочки, когда только той придет в голову с ней поговорить. Девочка звонит тете Юле, да и является к ней в гости. Одна приходит, а чаще с папой.

— Она очень красивая, и все ее любят. Ничего в этом странного не нахожу, — с вызовом сказала она и настороженно поглядела на Ивановского.

— А кто же в этом сомневается?

— Сомневаются некоторые и не одобряют, — она посмотрела на него хитро и сказала: — А вы, наверное, одобряете, вам она тоже нравится, я уверена.

— Может быть. Я давно тетю Юля не встречал. Мы изредка видимся на заседаниях.

— А она правда красивая?

— Может быть, — уклончиво ответил Ивановский и принялся рассказывать какие-то нейтральные сюжеты.

Девочка все гнула свое.

Какая у космонавтов пища? Чем один рацион отличается от другого? Чем питание на одном спутнике отличается от другого? А не знает ли он, проросли ли семена, высаженные в спутнике.

Оказалось, что дядя знает куда меньше, чем тетя Юля. И дядя не такой веселый, как она. Тетя Юля смеется, и папе тоже всегда весело. Девочка нахмурилась. Только ужасно видеть, когда тетя Юля плачет и папа тоже. Она посмотрела на Ивановского хмуро, а потом рассердилась.

— Но что я проболталась, вы меня не продадите? Вообще как вы думаете, если я вырасту, то может у меня быть два мужа?

— Да что ты? — возмутился Ивановский. — Откуда ты такое взяла?

— А по-моему, можно, ведь папа любит нас, а еще он тоже любит тетю Юлю. И я сама люблю. Как, разве запрещается, чтобы все друг друга любили? А вот как будет, если я вырасту и я сама такую задачу решу по-своему? Пускай, когда я буду большая, я возьму и сделаю себе гарем.

— Какой еще гарем?

— Ну, гарем, где женщины, — нормальное явление во многих странах до сих пор — так? II не только в жарких странах, но и в прохладных. А гарем, где мужчины, разве не может быть так?

— А зачем тебе?

— Для равноправия, — серьезно сказала девочка.

— А где ты видела гарем для женщин?

Она загадочно посмотрела.

— Ну не гарем, это я так, пошутила. Только если одна, потом другая, а потом опять… роман, не гарем разве? А вот мой папа не такой. У него… большая любовь. Я-то понимаю. А как вы думаете, удастся нам полететь в космос?

— Кому нам?

— Ну нашему, например, поколению? Более или менее всем, кто летает, как сейчас в самолете, пусть с тренировкой.

— Удастся, наверное, — неопределенно протянул Ивановский, поворачивая к даче, где остановилось семейство «героя».

— Да нет, массово я имею в виду.

— А зачем массово? — удивился Ивановский.

— А как же! Мы же в самолетах массово летаем. И вы массово летаете, и я. Я посчитала, у меня восемь тысяч километров набралось.

— Почему же так много?

— А потому, что мы три раза на юг летали. Вот даже с половиной. Восемь тысяч с половиной. А в космос сколько это нужно времени? Что, и время тогда остановится? Все-таки научная фантастика не очень про это рассказывает.

— Про что?

— Да про то, как время меняется. Вернемся мы из космоса, а потом окажется, что все старые, а мы молодые. Или, может быть, даже наоборот чего-нибудь окажется. Разве можно про все про это ничего не знать? Вот как, например, вы можете?

— А я вряд ли полечу в космос.

— Никто не знает, может быть, все мы полетим в космос, если какая-нибудь опасность нависнет над Землей, — строго и назидательно произнесла девочка. — Это же ясно, и надо себя к этому готовить.

Больше не хватило изобретательности у Ивановского развлекать девочку. Он поспешно оставил ее у порога домика и с легкой душой отправился в бильярдную.

Определенную работу по выяснению обстановки он проделал. В самом деле придется вмешиваться, а не хотелось бы. Да и никто не требует. Письмо-то личное и вме игательства не предусматривает. Как же тут лучше сообразить, чтобы и самому не оказаться под ударом?

В понедельник с утра он позвонил Виктору. Тот вполне был готов к разговору. Не совсем понял, почему беседу с ним ведет не его адресат. Ивановский довольно сбивчиво объяснил недоразумение. Тот промолчал в ответ. Видимо, был весьма недоволен. Но без лишних слов согласился прийти на беседу.

Днем Ивановский нервничал, а к моменту прихода Виктора был окончательно недоволен собой. Не все, не все он для себя прояснил. Наверное, нужно встретиться сначала с «героем». А с другой стороны, стратегия вся направлена на то, чтобы «героя» не коснуться вовсе. Иначе надо поднимать весь вопрос целиком в коллективе с оргвыводами, а значит, оказаться на виду в самом невыгодном вопросе — в вопросе о пропусках, или, как мальчишка резко назвал, прогулах. «В прогульщики мы его не запишем, — решил про себя Ивановский. — Нет для этого, пожалуй, основания». Но сознался себе, что заботит его скорее всего собственное спокойствие. «Что и справедливо, — с улыбкой молвил он себе. — Если будут тебя так подставлять, погоришь и не очнешься». Это точно.

Молодой человек явился вовремя. Телефоны были отключены… Секретарь предупреждена…

Но какой это молодой человек. Мальчик, мальчишка даже. Невысокий, коренастый, крепкого сложения. Озабоченный взгляд, нахмуренный лоб, на макушке вихор торчит. Костюм элегантный, а воротничок отложной по-детски открывает шею. Мальчик как мальчик, пожалуй, и младше своих лет выглядит, а мину нарочитую делает. Это совершенно Ивановскому ясно. «Ладно, разберемся», — бодро пришпорил он себя. Мальчика ласково взял за локоть, пригласил сесть в кресло. Сам уселся напротив. Внимательно, доброжелательно и спокойно Ивановский глядит на мальца, как он его про себя назвал. Малец острым взором буравит замдиректора.

— Что-нибудь вызвало у вас вопрос? Или мое письмо считаете вы бестактным? — вопрошает мальчик, едва разжимая губы. — Может быть, я подвел им кого-нибудь? Я не очень понимаю, для чего я вам здесь нужен.

Ивановский чуть смутился. В самом деле, мальчишка предусмотрел такую «стратегию», чтобы как раз не возникало никаких «лишних движений». Письмо было личным. Просьба сугубо скромной. Разве не так? Мальчик вправе ожидать объяснений. И если быть честным, Ивановский позвал его для собственного спокойствия. (А почему бы и нет?) Для собственного спокойствия именно, чтобы закрыть вопрос и чтобы, если мальчик проявит активность, не направил бы он эту активность в адрес директора. Вот тогда спокойствия Ивановскому не видать. Ну что же, надо объяснить мальцу.

— Видишь ли, письмо попало ко мне по недоразумению. Но именно мне оно и должно было быть адресовано по существу. Кадрами заниматься поручено мне, а директора сейчас нет, и вернется он не скоро, так что все в этом смысле правильно. Все путем, — сказал он, подыгрывая парню.

Парень «не клюнул».

— А письмо твое корректное, и очень продумана сама, как я понимаю, сверхзадача. Так что здесь ты вне всяких нареканий. Но есть у меня вопросы к тебе.

А какие, собственно, могут быть вопросы к парню? К парню вопросы могут быть только личные. А вправе ли задавать личные вопросы замдиректора? Может быть, нет? И тогда парень поставит его на место и будет прав. Ивановский внутренне поежился.

— Да, вопросы, собственно, носят личный характер. Может быть, ты посягаешь все же на независимость, на личную жизнь взрослых людей?.. Может быть, ты суров к ним излишне? Может быть, и самому тебе было бы легче и всем спокойнее, если бы ты мог проще воспринять отношения двух людей? Или я не прав? Разговор этот тогда считай личным. Я хотел представить себе… — Ивановский растерялся.

Собственно, что хотел бы он себе представить? Отношения двух людей? А разве вправе он в них разбираться? Мальчик ведь речь вел совсем не об этом. Он всего лишь не хотел, чтобы подставленной оказалась его мать… Подставленной где? В скандале. Почему скандал? Почему неприятность или неловкий поворот могли бы быть? В случае обнаружения интимных отношений. Ивановский быстро сориентировался.

— А разве маме твоей в самом деле что-нибудь угрожает? Ведь она свободна. Ее обязательства по отношению к тебе почти выполнены. Личная жизнь ее вне твоего контроля. Стало быть, подумай, ты вмешиваешься…

Мальчик перебил Ивановского;

— Здесь вы ошибаетесь. Я не склонен вдаваться в объяснения или в обсуждения ситуации, сложившейся в отношениях кого бы то ни было и с кем бы то ни было. Я веду речь о том, чтобы пресечь возможные, далеко не-пустячные неприятности для моей матери. Еще раз я не вдаюсь в детали. Но поддержки от другой стороны ждать не приходится. Не приходится ждать и уважительности. Я стоял бы за достоинство в отношениях между людьми. Ото достоинство сохранить, по-видимому, в подобных отношениях невозможно. Здесь я не судья. И вы меня на это не толкайте. Прошу вас. Прошу вас об одном и только об этом. Отнимите у этого человека возможность вести тайную личную жизнь. Тогда этой жизни не будет вовсе.

— Да почему ты так считаешь? Вовсе не вправе ты это утверждать. Пойми, я не задаю лишних вопросов, но достоинство здесь ни при чем. Отношения такие очень трудные, сложные, болезненные. — Ивановский покраснел. Он вспомнил то, что полагалось ему забыть. То, чему не полагалось, наверное, быть. Сложные, глубокие и тяжелые отношения. Они в прошлом, в прошлом довольно далеком, а может быть, не таком далеком, раз так больно закололо сердце и стиснуло горло.

— Собственно, зачем вы меня пригласили сюда сейчас? Я могу ответить на ваши вопросы? Я чем-то могу быть полезен? Может быть, я существенно не нрав? Пожалуйста… (Это «пожалуйста» прозвучало мольбой.)

«Пожалуйста, не терзайте меня, не терзайте меня больше», — именно это услышалось Ивановскому в коротком обращении Виктора.

— Виктор, я о достоинстве. Знаешь, эти отношения не такие, как в классе, в школе, на работе. Достоинство там тоже другое. Может быть, не про достоинство тебе надо вести речь, а про то, чтобы сам ты не принес зла.

— Ему зло?

— Своей матери, конечно.

— Видите ли, вещь очень простая. Мы семь лет живем с матерью после ее развода с отцом. От отца ушла она, и она была права. Она очень права. Она очень достойный человек и очень гордый. Может быть, тут нет связи, но везде нас почитают. Везде, это во всех семьях, с которыми мы дружим, с которыми мы знакомы. Мы везде бываем в гостях. И в роли тайных «знакомых» маме никогда бывать не приходилось. Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать?

— Но чего же ты хочешь?

— Почему бы с этой семьей нам не общаться?

— Как общаться?

— Мы ни разу не были там в гостях.

— Ты что, Виктор… (Ивановский представил себе, как бы он привел в гости к себе домой ту далекую, единственно любимую, ту, с которой развела судьба. К счастью, никто виноват не был, но тайна была. Была тайна, и тягостно это переживалось обоими. Как бы это он привел ее в гости к обеду? Дурачок этот Виктор, что ли?)

Виктор строго и спокойно смотрел в глаза Ивановскому.

— Вот-вот, как странно, не правда ли? А я считаю, что нельзя, стыдно и подло таиться. Наверное, настоящее нельзя прятать, не-поз-во-ли-тель-но, не-мо-ра-льно, не-пере-но-си-мо.

Будто бес толкнул замдиректора. Он хитро прищурился и небрежно заметил:

— Раз уж такой ты сторонник равноправия, как понравится тебе такая идея, чтобы гарем, например, организовать из мужчин… при женщинах. — Он немножко помолчал. — Эту идею очаровательная дочка нашего «героя» подбросила. Она же, кстати, и считает, что самое спокойное разрешение — это поделить любовь папаши между тетей Юлей и между нею, например. Наверное, что-то и маме достанется, вроде платонической любви и дружбы. Как идея эта тебе нравится?

Мальчик молчал.

— А вообще, как ты думаешь, если бы это было разрешено, может быть, и отпали все твои страдания? Боюсь, не слишком ли тебя беспокоит чисто престижная сторона дела, как бы кто чего не сказал про мамочку, да как бы она не оказалась хуже других. А ведь человек она самостоятельный, и вообще ничто ей не мешает вести личную жизнь. К ней-то у тебя какие, собственно, претензии? Ты, может быть, забираешь немножко вверх или даже влево, я бы даже сказал? Может быть, к ней-то ты предъявляешь претензии зря?

Мальчик ответил:

— Да разве к ней я предъявляю? Да разве предъявляю я что-нибудь? Или разве это претензия? Что-то я вас не пойму? То ли вы меня за демагога считаете, то ли, по-вашему, все дозволено? Она заблуждается, моя мать, очень серьезно ошибается, если думает, что нормально прятаться, вилять, хитрить и вести тайную личную жизнь. Ну и пусть ошибается. В конце концов ее дело. А мое дело быть на страже ее интересов, чтобы никто этой ошибкой не воспользовался, и предупредить возможные склоки. Если вам интересно, то сама моя «акция» предпринята именно потому, что сплетни уже пошли. И я хочу их прекратить. А прекратить, мне кажется, лучше всего, если он от нее отстанет, а отстанет он, если вы не дадите ему возможности жульничать и лезть в зазоры и дырки, образованные рабочим временем. В третий раз я это повторяю, куда проще. Вас вот только я не пойму. Что же вы меня воспитываете, пусть будет как есть, что ли? Давайте мы этот неприятный разговор прекратим. И эксперименты эти наши психологические с дочкой. Мало ли что девчонке на ум взбредет. Или, может быть, вы считаете, что нужно как где-то, чтобы у мужа было две жены, а у жены три мужа и все со всеми переплелись на такой основе, что ли? Групповой брак это называется. Вернуться к первобытным временам? Может быть, у меня не хватает теоретической подготовки? Дикость все это. И, по-моему, хотите вы меня как-то деморализовать, что ли, разбить, а может быть, пристыдить как кляузника. Только неужели не ясно, что я не кляузник? Если же кляузник, то, пожалуйста, наказывайте. Я ничего не имею против. Однако в моих побуждениях сомневаться, по-моему, оснований нет. Понятно?

«Пожалуй, и правда достаточно экспериментов, — решил про себя замдиректора. — Хватит. А то ведь случись какое обсуждение, в дураках я окажусь. Чему учу, па что толкаю парня-то? Еще осмеют, и осмеют заслуженно». Он дружески улыбнулся.

…Неужели это за мать он так болеет? Или дело в том, что ее переживания оказались для него открыты? И это их так остро он передает. А вы что же, товарищ замдиректора, — вы за гарем? Одна старшая жена, другая — любимая. Так, что ли? Ивановский усмехнулся.

— Ну, про гарем я слышу уже второй раз от молодого поколения. А ты согласился бы на гарем?

— Я о себе не вправе сейчас говорить. Я вообще не хочу разговаривать об этом. Вообще ошибка мой приход сюда. Кстати, и бестактность, мне кажется, потому что может стать известным и мой приход, и мое письмо. Я могу быть уверен, что оно попало к вам, только к вам и к вам лично?

— Да, — неуверенно протянул Ивановский. — Конечно, только так. Ведь мне его положили на стол только потому, что начальника не было, и еще потому, что у нас фамилии почти одинаковые, видишь ли. Вот в чем причина. Я заверяю тебя, что здесь не возникнет никаких накладок, Виктор. Прости меня, если я был неделикатен. Я только хотел попросить тебя быть бережным к матери, добрым.

— «Добрым, добрым». Вот не надо вам это слово употреблять. Не надо. И мать тоже про доброту говорит постоянно. «Добрый, слабый, несчастный, способный, талантливый, неудачливый. С ним должны быть добры. А главное — он добр со всеми». Настолько добр, что все несчастные из-за него.

— Неужели и ты несчастен?

— Я думаю, неудачное было допущено выражение, — оправдался Виктор. — Пожалуй, неудачное. Простите. Я, значит, жалуюсь, плачусь. А я не жалуюсь. Не плачусь. Но хватит, может быть, об этом. Я не вижу предмета разговора.

Ивановский лукаво усмехнулся:

— Ну что же, может быть, ты хотел бы наказания виновника? А то ведь мы можем, можем.

Молодой человек взглянул на собеседника чуть ли не брезгливо.

— Опять берете меня на пушку? Только ведь не анонимщик я, не кляузник и не шантажист. А вот скажите, раз вы многими такими делами занимаетесь, то, наверное, знаете… Если одна семья распалась, и это факт, государство дает законное право гражданам этот факт зафиксировать. Правда? Конечно, у семьи есть права, и государство эти права обеспечивает. Но государство наше и общество заинтересованы в том, чтобы новое, если это новое настоящее между двумя людьми, было тоже защищено. Ну как-то я говорю это коряво. Заинтересовано — вот гак лучше будет — государство в том, чтобы защитить то новое, что создается на развалинах старого? Ведь если не защитить и если не поддержать, то погибнет и первое и второе. Правда?

Замдиректора оживился. Парень выразил как раз то, что надо было бы ему сказать.

— Точно. Мы ведь когда разбираем разные дела, так называемые персональные, мы же и говорим людям: «Упорядочите свои отношения, но только достойным образом». А это упорядочение, мой дорогой, кстати, бывает очень тяжелым, потому что не так уж легко рвать с тем, что было тоже настоящим. И оно и сейчас еще не прошедшее. А к будущему переход не такой простои. Прошлое — оно же прошлое настоящее и будущее, если ты хочешь знать. Учти это. Оно не так легко отпускает и не должно, кстати, отпускать. Все равно к детям, к жене — и забота, и внимание, и сердечность — все должно остаться. А как же ты думаешь? Так что в действительности мы предъявляем одно требование — не ведите двойную жизнь, не лгите, найдите достойный способ разрешения. То, чего ты хочешь, обрывает эти отношения. Понимаешь? Ты требуешь сейчас ясности, как ты говоришь, и наведения порядка, а режешь ты по живому, по самому больному. Может быть, надо подождать, пока

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *