Т. Г. ШЕВЧЕНКО И КИРИЛЛО-МЕФОДИЕВСКОЕ ОБЩЕСТВО. БОРЬБА ЗА НАСЛЕДИЕ ШЕВЧЕНКО ПОСЛЕ СМЕРТИ ПОЭТА

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Мировоззрение Т. Г. Шевченко, как уже отмечалось выше, формировалось и крепло в борьбе с враждебной идеологией — помещичье-буржуазным либерализмом, национализмом.

Тема борьбы двух направлений — большая и сложная, она, несомненно, может быть предметом специального исследования. А пока, в этой части советскими авторами, нам думается, сделано еще немного. Не случайно в нашей литературе даже в послевоенное время появились такие высказывания, в которых среди лучших людей России и Украины, наряду с Чернышевским, Добролюбовым и Шевченко, называются… П. Кулиш и Н. Костомаров— украинские буржуазные националисты. Так писал А. Дорошкевич в своей вступительной статье в книге «Вибраш твори» Марка Вовчка, вышедшей в 1946 году (см. стр. 12) (В статье Е. П. Кирилюка «Шевченко — непримеренний борець проти українського буржуазного націоналізму…» (Збірнік праць третьої наукової шевченьковскої конференції, Київ, 1955) показаны демократизм и революционность Шевченко, в противоположность либерализму и национализму Костомарова я Кулиша, на примерах художественной литературы 40-х гг. Автор не касается других общественно-политических выступлений Кулиша и Костомарова и остального периода времени, не касается борьбы в Кирилло-Мефоди-евском обществе, борьбы Кулиша и Костомарова против шевченковских идей революционного демократизма после смерти поэта. Таким образом, Е. П. Кирилюк пытается внести некоторый вклад в отдельной ограниченной области (и, думается, успешно), в исследование той же проблемы, которая рассматривается в данной главе.).

Борьба двух направлений резко выявилась в конце 50 и в 60-х годах, но начала проявляться еще в 40-х годах XIX в., в частности, в Кирилло-Мефодиевском обществе.

Украинские буржуазные националисты — М. Грушевский и его «школа» — пытаются изобразить Кирилло-Мефодиевское общество как нечто цельное, без внутренних противоречий. Идейным вождем общества они считают Н. Костомарова, маскируя его буржуазный либерализм под демократизм или даже под революционный демократизм. Эта «концепция» Грушевского о едином потоке нации разгромлена нашей советской наукой как антинаучная, реакционная, буржуазно-националистическая.

Но в нашей литературе о Кирилло-Мефодиевском обществе имеются еще грубые извращения. Это относится, в частности, к сборнику статей Киевского университета, к статье А. Бортникова «Шевченко и организация Кирилло-Мефодиевского общества». А. Бортников отрицает утверждение украинских националистов о единой либерально-буржуазной идеологии общества, но пытается доказать наличие в нем «единого потока» демократического направления. Следует также отметить, что автор примечаний к I тому полного собрания сочинений Шевченко (Київ, 1939) неверно характеризует Кирилло-Мефодиевское общество как «кружок панславистского направления» (стр. 415).

В обстановке 40-х годов, когда деятельность кирилло-мефодиевцев была направлена против главного зла — крепостничества и царизма, общество сыграло свою прогрессивную роль. В нем образовалось левое, революционно-демократическое направление, которое толкало всю деятельность общества к более решительным действиям.

Как видно из заключительного доклада шефа жандармов графа Орлова царю от 28 мая 1847 г., царскому правительству не удалось раскрыть сущность деятельности Кирилло-Мефодиевского общества, его идеологию и пребывание в нем многих его членов. В названном докладе сообщалось, что это общество — «не более как ученый бред трех молодых людей» — Гулака, Белозерского, Костомарова (ЦГИА, фонд № 109, ©д. хр. 81, ч. 1 (1847 г.), лл. 176 об., 177.), поскольку они были изобличены тем, что собственноручно написали программный документ общества, так называемый «Закон божий» (Это — «Книги бытия украинского народа».), устав общества и два воззвания, в чем они сами признались. Другие лица были осуждены за разные «вредные» для царского правительства мысли и настроения. При изучении подлинного положения дела мы, естественно, не можем быть связаны этим «докладом» графа Орлова и должны показать настоящее политическое лицо организации Кирилло-Мефодиевского общества.

Правда, Костомаров, отрицая наличие определенной организации, все же проговорился на следствии. Он, например, дал такое показание: «Студенты, как Маркович, Посяденко (он же По-сяда.— М. Н.), Навроцкий, впершись в мой дом, действительно разглашали, что они были в обществе.., за что я им дал отказ» (ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3 (1847), л. 150 об.).

Кирилло-Мефодиевское общество организовалось в начале 1846 г. при активном участии Костомарова. Такие революционно-настроенные люди, как Гулак, Савич, Навроцкий и другие, вступили в общество под воздействием революционной поэзии Шевченко. В статье «Памяти Т. Г. Шевченко» (1901) украинский поэт-революционер П. А. Грабовский писал: «Произведения Шевченко, приобретая все большее и большее влияние на украинскую интеллигенцию, привели к организации в Киеве так называемого «Кирилло-Мефодиевского братства», ставившего главной задачей своей деятельности уничтожение крепостного права и просвещение народа» (Павло Грабовський. Вибрані твори. Київ, 1949, стр. 308.).

Иван Франко в статье «Тарас Шевченко» также утверждает, что молодежь, участвовавшая в Кирилло-Мефодиевском обществе, вошла в организацию отчасти под влиянием произведений Шевченко.

Распространение нелегальных произведений Шевченко в списках среди членов Кирилло-Мефодиевского общества подтверждает следственное дело III отделения. Например, в деле Белозерского имеется часть под названием «Бумаги Белозерского на 93 листах», среди которых находятся такие стихотворения Шевченко, как «И мертвым и живым», «Сон», «Разрытая могила», «Холодный яр» и др. У Костомарова жандармерия нашла стихотворение Шевченко «Сон».

Естественно, что, вступив в общество весной 1846 г., Шевченко нашел в нем немало участников, настроенных в его духе, и возглавил революционно-демократическое направление.

Тогда же он познакомился с Костомаровым. По словам Костомарова, приведенным им в автобиографии, он сблизился с Шевченко, часто с ним встречался, восхищался его поэтическими произведениями, распространяемыми в списках, и нередко просиживал с ним вечера до глубокой ночи (Автобиография Н. И. Костомарова, стр. 189.).

На допросе в III отделении по делу общества Шевченко не признал своего участия в обществе, и следствием это формально доказано не было. Да, собственно, жандармов это и не особенно интересовало. Они решили расправиться с Шевченко за обнаруженные при нем во время ареста революционные стихи. Но Шевченко в обществе состоял (См. «Історія української РСР», т. I, стр. 428.). Это видно из воспоминаний Костомарова и Кулиша и из письма, написанного самим Шевченко 1 февраля 1847 г. Н. И. Костомарову из Борзни, о состоянии дела в Кирилло-Мефодиевском обществе. «О братстве не пишу,— отмечал Шевченко,— нечего писать. Как сойдемся, так и поплачем. Кулиш блаженствует, а Василь Белозер поехал в Полтаву отказываться от учительства» (V, 268).

Кирилло-Мефодиевское общество имело свой программный документ. Во всех трех экземплярах, имеющихся в следственном деле III отделения, этот документ не имеет своего названия. Костомаров, чтобы повести следствие по ложному пути и оправдать себя, иногда называл его «Поднестрянкой», но это лишено оснований. В большинстве случаев документ этот называется «Закон божий». Так он впервые был назван провокатором Петровым в его доносе (См. ЦГИА, фонд № 109, ед. хір. 81, ч. 1 (1847), л. 65 об.), очевидно, потому, что начинается этот документ словами о том, как бог сотворил мир, что вообще вся рукопись наполнена религиозными выражениями.

В своих «Воспоминаниях о Н. И. Костомарове» Кулиш писал: «Но Костомаров не признался мне, что в мое отсутствие он написал по-украински так называемую «Книгу бытия украинского народа», в подражание известному и столь же несостоятельному произведению Мицкевича» («Новь», 1885, т. IV, № 13, стр. 67.). Кулиш, как это видно из ряда его выступлений, в легальной печати всячески пытался отмежеваться от Кирилло-Мефодиевского общества, как от греха своей молодости. Но сейчас для нас важно отметить то, что Кулиш впервые в 1885 г. (до опубликования в печати следственных материалов) программный документ общества называл «Книгой бытия украинского народа» и при этом высказывал мысль о том, что написан он «в подражание» Мицкевичу. Значит, Кулишу это могла быть известно только из бесед внутри самого общества.

Как видно из следственного дела, Костомаров в одной из своих версий по вопросу об авторстве рукописи «Закон божий» показывал, что он сам сравнивал эту рукопись с «Пилигримкою» Мицкевича (См. ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3 (1847), лл. 10—10 об., 109, 130, 132, 136. «Пилиграмка»— это книга Адама Мицкевича «Книги народа польского и польского пилигримства» (Перевод А. Виноградова, М., 1917). Впервые она издана в Париже, в 1832 г.).

Шеф жандармов граф Орлов в своем докладе царю 26 марта 1847 г. писал: «Действительно, рукопись «Закон божий» есть не что иное, как переделка книги Мицкевича; переделка же в том состоит, что в «Пилигримке» Мицкевича все приноровлено к Польше, а в «Законе божием» — к Малороссии» (ЦГИА, ф.  109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), л. 171.).

В третьем номере журнала «Русское богатство» за 1911 г. В. Семевский в статье «Кирилло-Мефодиевское общество 1846—47 гг.» доказывает, что рукопись, называемая «Закон божий», составлена Н. Костомаровым под влиянием произведения известного польского поэта Адама Мицкевича «Книги народа польского» («Русское богатство», 1911, № 5, стр. 98—127.). В журнале «Наше минуле» (1918, № 1) П. Зайцев опубликовал рукопись «Закон божий» под названием «Книги битія українекого народа». Указав автором рукописи Н. Косто марова, П. Зайцев согласился в основном с аргументацией Се-зиевского по поводу влияния Мицкевича («Наше минуле», 1918, № 1, стр. 7—21.). В 1922 г. в издании «Новітня бібліотека» (Львів—Київ) этот документ был опубликован отдельной брошюрой по тексту Зайцева с предисловием Возняка, но без указания, что автором «Книг бытия» является Костомаров.

Так за рукописью, называемой по следственному делу «Закон божий», укрепилось название «Книги бытия украинского народа».

В результате сравнения «Книг народа польского» Адама Мицкевича и «Книг бытия украинского народа» следует прийти к выводу, что схема построения и стиль изложения у Костомарова таковы же, что и у Мицкевича. Местами имеется очень большое сходство и в форме выражений. Приведем тексты некоторых совпадающих мест:

Книги бытия народа польского» 

(Адам Мицкевич. Книги народа польского и польского пилигримства. М., 1917.)

Вначале была вера в единого бога, и существовала в мире свобода. И не было законов, но была только воля божия; и не было ни господ, ни рабов — были только патриархи и дети их (стр. 9).

Но с течением времени люди отреклись от единого бога и сотворили себе кумиров и поклонялись им, принося кровавые жертвы и ведя войны во славу кумиров своих (9).

И за это бог ниспослал идолопоклонникам тягчайшую кару — порабощение (9).

«Книги бытия украинского народа» (ЦГИА, фонд № 109 (1847 г.), ед. хр. 81, ч. 1, лл. 74—99. Имеется там же, ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847 г.) под обозначением: Оригинал, написанный рукой Гулака, на 12 листах. О сотворении мира, под № 8.)

§ 1. Бог сотворил мир: небо и землю и населил всяким творением, и назначил над всей земною тварью господином человека… дабы каждое поколение и племя искало бога… и так поклонялись бы ему все люди и веровали в него и любили бы его и все были бы счастливы.

§ 2. Но род человеческий забыл бога и отдался диаволу, и каждое племя выдумало себе богов, и стали биться за этих богов, и начала земля поливаться кровью и усеваться пеплом и костьми, и во всем свете стало горе, нищета, болезнь, бедствие и несогласие.

§ 3. Так наказал людей справедливый господь потопом, войнами, мором и, что всего хуже,— порабощением.

Император римский назвал себя богом и провозгласил, что нет в мире иного закона, кроме его воли… (10).

И в те дни пришел в мир сын божий Иисус Христос, научая людей и возвещая, что все они братья, дети единого бога… И еще сказал Христос: кто пойдет за мною, спасен будет, ибо я истина и справедливость (10, 11).

И был предан пыткам польский народ и положен в гробницу.

Ибо не умер польский народ: тело его лежит во гробе, а душа его покинула землю…

И на третий день душа вернется в тело свое, и народ восстанет из мертвых и все народы выведет из неволи.

И как с воскресением христовым прекратились на всей земле кровавые жертвы, так прекратятся войны во всем христианстве по воскресении народа польского (22, 23).

§ 19. Итак наказал господь род: человеческий, большая часть его* самая образованная, попала в неволю, в руки римского императора.

§ 22. В то время сжалился господь отец небесный над родом человеческим, и послал на землю сына своего, дабы показать людям бога, царя и господа.

§ 23. И пришел сын божий на землю, чтоб открыть истину, дабы истина освободила род человеческий.

§ 108. Ибо голос Украины не умолкнул, встанет Украина из своей могилы и опять воззовет к братьям-славянам, и услышат воззвание ее и восстанет славянщина… И Украина сделается независимою’ Речью Посполитою в союзе Славянском. Тогда скажут все народы, указывая на то место, где на карте будет нарисована Украина: вот камень, его же не брегоша зиждущий; той бысть по главу угла.

Конечно, Мицкевич утверждает, что он имеет в виду историю польского народа, а Костомаров — историю украинского народа. Но что касается мессианской роли польского или украинского народа, то она, как видно из последних выдержек, приписывается авторами соответственно обоим народам.

Итак, следует считать установленным, во-первых, что программный документ общества, именуемый в следственном деле «Законом божьим», есть основание называть «Книгами бытия украинского народа», и, во-вторых, то, что он написан под влиянием Мицкевича.

Авторство «Книг бытия», как видно из следственного дела, после отказа в первое время, брали на себя, каждый в отдельности, Костомаров, Гулак, Белозерский, чтобы выгородить других. По нашему мнению, автором этого документа в основном является Костомаров, его рукой был написан русский и украинский тексты, фигурирующие в следственном деле. По своему идейно политическому содержанию этот программный документ общества в основном отражает идеологию его правого крыла — Костомарова и Кулиша.

«Книги бытия» направлены против крепостничества и царизма. В этом их исторически-прогрессивное значение. В «Книгах, бытия» принципиально осуждается самодержавие. Русский («Московский») царь изображается «идолом», «мучителем» и «деспотом-палачом» (§§ 89, 106, 107) (В дальнейшем мы будем указывать параграфы «Книг бытия». В следственном деле имеется текст, изложенный по-русски, подлинник которого написан рукою Гулака [ЦГИА, копия — фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1, лл. 74— 99] и подлинник [фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847 г.), см. лл. 8 — И. Имеется также рукопись, написанная по-украински Белозерским (фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 5 (1847), см. в разід. «Бумаги Кулиша», л. 15]. Кроме того, в деле Гулака [ЦГИА, ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847 г.), лл 70—80] имеется текст, написанный рукой Костомарова. Страницы разделены на две части: на левой стороне — русский текст, на правой — украинский, иногда — наоборот. Для ссылок нами взят текст, написанный рукой Гулака, потому что он имеет номера §§, чего нет полностью в костомаровском написании. На эти номера §§ мы в дальнейшем и делаем ссылки. Заметим, номера §§ текста Гулака и номера §§ названного ранее издания «Новітня бібліотека» «Книг бытия» не совпадают, так как в этом последнем некоторые §§ объединены под одним номером, а кое-что пропущено.

В тексте Гулака и в тексте Костомарова нами не обнаружено таких различий, какие бы влияли на смысл того или иного вопроса.); проводится идея организации славянских республик на федеративных началах, идея единения славянских народов на демократической основе — без царя,, без пана, без холопа и крепостного, но на основе частной собственности; формально объявлена идея равноправия наций (§§ 108, 109). Однако здесь следует оговориться. В нашей литературе обычно не замечают того, что проповедь мессианской роли украинской нации, о чем речь будет дальше, не совсем вяжется с принципом равноправия наций.

В «Книгах бытия» формулируется идея сплошной демократичности, одноклассовости украинского народа, как его прирожденное свойство. Казачество изображается как организация, свойственная только духу украинского народа, как «истинное братство», где существует полное равенство, выборность старшин, которые должны «служить всем по слову христову» (§§ 76, 98). Так было положено начало националистической «теории» развития украинского народа в виде «единого потока», без внутренней классовой борьбы. Эту точку зрения Костомаров проводит во всех своих последующих писаниях.

Следует, правда, отметить, что эта идея иногда распространяется на все славянство. Славянщина, говорится в «Книгах бытия», хотя терпела неволю, но не сама ее создала, так как и царь и панство не славянским духом созданы, а немецким или татарским (§ 99). Украинскому народу приписываются сплошная демократичность.

Последняя идея развивается Костомаровым и в других работах, например: «Две русские народности» (1861), «Задачи украинофильства» (1882). Впоследствии она была подхвачена и «обосновывалась» многими украинскими буржуазными националистами, в особенности М. Грушевским.

Национализм в «Книгах бытия» нашел свое наиболее яркое проявление в том, что украинскому народу отводилась в истории роль мессии. Украинский народ рассматривался как избранный самим богом, чтоб объединить славянские народы и стать во главе их (§§ 100, 101, 105, 108, 109).

Как видно по основному содержанию и по стилю, «Книги бытия» написаны Н. Костомаровым. Религия в «Книгах бытия» последовательно рассматривается Как движущий принцип человеческого развития. В первом же параграфе говорится о том, что бог сотворил мир. Возникновение рабства объясняется «божьим наказанием» за грехи народов. Затем указывается, что «сжалился господь… и послал на землю сына своего» для спасения человечества (§ 22). И далее в §§ 23 и 26 говорится, что только после того, как бог послал на землю своего сына, «стал народ прозревать истину… а за истиной будет свобода». «Нет свободы без Христовой веры» (§ 57). История казачества изображается как борьба «за веру святую» (§ 77). То же самое можно прочитать у Костомарова во всех его работах, где он пишет о казачестве.

Тот факт, что славянские народы попали под иго других народов, объясняется как «наказание господне» (§ 67). Спасательное слово христианства принесли славянским народам посланцы бога — братья Константин (Его монашеское имя — Кирилл.) и Мефодий (§ 62). По этим соображениям обществу, несомненно по инициативе Костомарова, и присвоено название «Кирилло-Мефодиевское». Общество имело свою эмблему—кольцо с именем «святых» Кирилла и Мефодия, что и записано в § 1 «Главных правил общества». Некоторые члены общества, например Костомаров, Гулак, носили это кольцо. Общество имело свою печать с текстом из Евангелия: «И разумеете истину, и истина освободит вы» (ЦГИА, ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847), лл. 68, 69; ф. № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), лл. 3—3 об.; ф. 1 эк., ед. кр. 81, ч. 3 (1847), лл. 7, 120, 128 об., 129, 147, 184, 187.). Эти слова были девизом общества.

Далее Костомаров впадает в крайнюю мистику, когда пишет в «Книгах бытия», что объединение трех народов — украинского, русского и польского должно было бы совершиться по образу «Троицы Божьей» (§ 91). Вообще эту мысль о том, что религия является движущим принципом исторического процесса, Костомаров проводит во всех своих исторических и публицистических писаниях.

Украинский народ изображается в «Книгах бытия» глубоко религиозным. «Ни в одной стране на свете,— написано здесь,— так искренне не молятся богу», как на Украине (§ 81), Решительно осуждается французский материализм и атеизм и подчеркивается, что свобода и равенство по Франции погибли именно потому, что «на них (на французах.— МН.) господь хотел показать всем языкам, что нет свободы без христианской веры» (№№ 52, 53, 55, 57, 58). Эти же идеи Костомаров пропагандирует в своем произведении «Две русские народности» (1861).

Русскому народу в «Книгах бытия» лживо приписываются рабские свойства, позаимствованные якобы от татарского или немецкого духа, и все это националистически противопоставляется свободолюбию украинского народа (§§ 72, 99, 100). В сочинении «Две русские народности» Костомаров излагает ту же националистическую точку зрения. В работе «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» Костомаров, говоря о русском князе Александре Невском, развивает свою мысль в том же направлении.

В § 72 Новгород восхваляется как город с республиканским устройством в соответствии с духом украинского народа; указывается затем на его падение и на подчинение Московскому царю, а само происхождение царской власти приписывается влиянию татар. Точно так же Костомаров изображает историю в «Двух русских народностях» (см. т. I, 1863, стр. 243—252) и в ряде других произведений.

В § 73 говорится о том, что московский (т. е. русский) народ назвал царя своего богом. В «Двух русских народностях» Костомаров пишет то же самое (т. I, стр. 258).

Украинский народ, согласно §§ 81, 82 «Книг бытия», отличается полной терпимостью в отношении других религий, среди него вовсе нет ересей. Буквально то же самое можно прочитать в «Двух .русских народностях» (т. I, стр. 262, 272—273).

Продолжение этих параллелей излишне. И приведенного вполне достаточно для того, чтобы сделать вывод о том, что «Книги бытия украинского народа» написаны Костомаровым, в них совершенно ясно нашли свое выражение основные принципы религиозно-идеалистического, националистического понимания исторического процесса, которые Костомаров излагал и во многих других своих работах.

В «Книгах бытия» положительно говорится о деятельности декабристов, хотя опять-таки в сугубо националистическом духе, так как это движение «в конечном счете приписывается влиянию «вольного духа» украинского народа (§ 105). Но революционная деятельность декабристов здесь вовсе не Одобряется. На

оборот, из ряда других параграфов довольно ясно видно отрицательное отношение к принципу революционного действия. «Христос не хотел, чтобы были бунты и несогласия,— читаем мы в § 40,— а хотел, чтобы мирно и любовно распространилась вера и свобода». По этим же соображениям осуждается и французская революция (§§ 52—57). И вообще делается вывод, что свобода может прийти только в результате прозрения христианской истины (§§ 23, 26). Заметим, что в «Книгах народа польского» нет отрицательного отношения к французской революции. Костомаров в автобиографии подчеркнул, что общество и не мыслило «покушаться на что-нибудь, имеющее хотя бы тень возмущения против существующего общественного порядка и установленных предержащих властей» (Автобиография Н. И. Костомарова, стр. 189.). Он всю свою жизнь придерживался этого мнения.

При аресте членов общества в их бумагах были обнаружены устав общества и воззвания «Братья украинцы» и «Братья великороссияне и поляки» (См. ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847), лл. 68—80; фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), лл. 3—4, 99 об.— 100; фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 5 (1847), из раїзд. «Бумаги Кулиша 1—19 экз.», фонд № 102, ед. хр. 81. ч. 4 (1847). См. «Бумаги Белозерского» на 93 лл.).

Устав общества и обе прокламации не вносят никаких существенных изменений в идейно-политические установки общества. Устав написан Костомаровым, надо полагать, при более активном участии Белозерского, которого в своих «Воспоминаниях о Николае Ивановиче Костомарове» («Новь», 1885, т. IV, № 13) Кулиш называл «секретарем и докладчиком Костомаровского сената». На следствии по делу Кирилло-Мефодиевского общества Белозерский показывал, что «Устав славянского общества, найденный в бумагах Гулака, действительно написан моею рукою…» (ЦГИА, фонд № 102, ед. хр. 81, ч. 4 (1847), л. 40.).

В уставе проводится тот же религиозный принцип организации общественной жизни. В § 4 говорится: «Принимаем, что правление, законодательство, право собственности и просвещение у всех славян должно основываться на религии Господа нашего Иисуса Христа» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, Ч. 1 (1847), л. 3; ф. 1 эк., ед. хр. 81 Ч. 2 (1847), ЛЛ. 68, 69.). Христианская религия признается единственной государственной религией; ни в «Книгах бытия», ни в уставе ничего не говорится о свободе исповедания других религий. Это — костомаровская точка зрения, согласно которой христианская религиозная «истина» является руководящим принципом исторического процесса.

В уставе так же, как и в «Книгах бытия», отрицается необходимость классовой борьбы и утверждается принцип христианства. Так, в § 9 «Главных правил общества» написано: «Как веб общество в совокупности, так и каждый член должны свои действия соображать с евангельскими правилами любви, кротости и терпения…» (См. ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), л. 4; ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2, лл. 68—69.).

Из устава ясно видно, что общество было тайной политической организацией, построенной на принципе строгой конспирации. «…И ежели бы какой член претерпел гонение и даже муче^ ния за принятые обществом идеи,— говорится в § 2 «Главных правил общества»,— то, по данной присяге, он не выдает никого из членов своих братий» (См. ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), л. 4; ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2, лл. 68—69.).

Как видно, в «Книгах бытия» отражена в основном идеология украинского буржуазного либерализма и содержатся значительные элементы национализма. Наряду с прогрессивными требованиями уничтожения самодержавия и организации республики, в них содержится требование ликвидации крепостничества, установления равенства для всех граждан, но отрицается необходимость классовой борьбы и революционных преобразований. Разрешение поставленных задач имеется в виду осуществить «путем просвещения и проповеди христианской «истины».

Но украинские буржуазные националисты, наперекор фактам, пытаются изобразить всех членов общества революционными демократами и, в частности, Костомарова. Так, П. Зайцев, издавая в 1918 г. «Книги бытия», называл «кирилло-мефодиевских братчиков» «нашими первыми революционерами-демократами», но при этом не приводил, конечно, никаких доказательств (См. «Наше минуле», 1918, № 1, стр. 22.).

Буржуазный националист М. Грушевский в 1928 г. также пытался, вопреки действительности, изобразить Костомарова революционером. Во вступительной статье к его сочинениям он писал: «…все позднейшие исторические труды Костомарова достаточно последовательно развивали те революционные идеи, которые были заложены в его «Книгах бытия украинского народа» времени его молодости…» («Науково-публицистичні і полемічні писання Костомарова». 1928, стр. IV.). Так писали и другие представители из лагеря украинских националистов, например, в сборнике статей «Шевченко та його доба» (1925, № 1, стр. 46, 53).

В действительности же Костомаров никогда не поднимался выше либерализма и умеренно оппозиционных настроений по отношению к царизму, сочетая либерализм с религиозно-мистическим пониманием исторического процесса.

На содержании «Книг бытия» видно также влияние Шевченко. П. Зайцев, публикуя «Книги бытия» в журнале «Нашеминуле» за подписью только Костомарова, был неправ, в них в той или иной мере нашла свое отражение борьба двух направлений.

Когда Шевченко вступил в общество, он уже был автором таких острых политических, революционных произведений, как «Сон», «Кавказ», «И мертвым и живым… землякам моим… послание», «Завещание», «Еретик». Костомарову и многим другим кирилло-мефодиевцам, как видно из признания самого Костомарова, из материалов следствия и из других источников, эта нелегальная поэзия Тараса Шевченко была хорошо известна. Не случайно, нам думается, эпиграф к поэме «Еретик» Шевченко попал в «Книги бытия» (См. Т. Шевченко, Собр. соч., т. I, стр. 341; см. ЦГИА, фонд № 109, еід. хр. 81, ч. 1 (1847), «Книги бытия», § 69.), а слова Шевченко в поэме «Сон» по поводу действий Екатерины II в отношении Украины буквально совпадают с выражением в «Книгах бытия». В поэме «Сон» написано:

А вторая доконала Вдову сиротину.

В «Книгах бытия» (§ 96), написанных по-украински Костомаровым, читаем: «А немка царица Екатерина., в останнє доконала казацтво и волю…» (См. Т. Шевченко, т. I, стр. 326; См. ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847), л. 78 об. (курсив мой.— М. Н.).).

Екатерина II, усилившая крепостной гнет и разорившая Запорожскую Сечь, в «Книгах бытия» (§ 96) названа «Курвой всесвітной» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), л. 78 об.). Это выражение не в стиле богомольного христианина Костомарова, которого все, кто его знал, считали весьма тихим и смиренным по характеру. Выражение это, несомненно, из лексикона Шевченко. Не случайно в стихотворениях «Хотя лежачего не бьют» и «Подражание Иезекиилю. Глава 19» русскую царицу он назвал «сукой». У Костомарова подобных эпитетов не встречается. Такие выражения в «Книгах бытия» по адресу русского царя, как «идол и мучитель», «деспот-царь», «деспот-палач», также не совсем соответствуют довольно мирным настроениям Костомарова в отношении русского царя.

В следственном деле Белозерского, принимавшего активное участие в составлении документов общества, имеется составленная им записка ( См. ЦГИА, фонд № 102, ед. хр. 81, ч. 4 (1847).), в которой излагаются положения, весьма сходные с содержанием «Книг бытия украинского народа» и устава Кирилло-Мефодиевского общества, но и здесь нет той революционной резкости в отношении царизма, какая характерна для произведений Шевченко.

Имеются также факты, свидетельствующие о том, что и в это время, когда составлялись «Книги бытия», Костомаров тоже не был воинственно настроен против самодержавия. В октябрьском номере «Киевской старины» за 1897 г. Н. И. Стороженко опубликовал неоконченный гимн «Славянам», сделав при этом правильный вывод, что в гимне воспевается объединение славян под эгидой двуглавого орла, т. е. под скипетром русского царя.

Но Стороженко вовсе неправ, когда пытался приписать авторство гимна .Тарасу Шевченко. Впоследствии он принужден был признать, что гимн написан почерком, очень похожим на почерк Костомарова. Жена Костомарова в письме сообщила Стороженко, что гимн составлен ее покойным мужем и был опубликован в журнале «Основа», а затем под названием «Надобраніч» — в книге «Збірник творів Іеремії Галки», вышедшем в Одессе в 1875 г. еще при жизни Н. Костомарова (См. «Киевская старина», 1897, октябрь, стр. 1—5; 1899, июль, стр. 1 — 3, отд. Документы, декабрь, стр. 123—125; «Збірник творів Іеремії Галки». 1875, стр. 105—-109.).

В свете этих данных можно признать, что показания Костомарова на следствии в III отделении о том, что он является сторонником объединения славян под скипетром русского царя, нельзя рассматривать как только попытку выгородить себя от обвинения. Воспевание такого «объединения» славян действительно отражало его политические взгляды.

Как мы видим из бумаг, отобранных у Костомарова при аресте по делу Кирилло-Мефодиевского общества, Костомаров писал своему приятелю Метлинскому о том, «что стремление к поддержанию народности связано тесно должно быть с православием и самодержавием» (См. ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3 (1847) л. 157 об.). Здесь, как и в стихотворении «Славянам», Костомаров совершенно непринужденно излагал свою точку зрения по поводу воссоединения славян, которая в основном совпадала с официальной идеологией «самодержавия, православия и народности».

Отсюда следует и второй вывод. Демократизм Костомарова весьма ограничен, его «примирение с самодержавием», совершенно ясно выявившееся в конце 50 — в начале 60-х годов, вовсе не было случайным; начало этой идеи идет еще со времени пребывания Костомарова в Кирилло-Мефодиевском обществе. Тогда он одной рукой писал «Книги бытия», выступая против царя, за республику, а другой — гимн российскому «двуглавому орлу».

Если такова точка зрения Н. Костомарова, то, следовательно, приведенные выше весьма резкие отзывы о русском царе и принцип республики в «Книгах Бытия», можно полагать, есть результат влияния Тараса Шевченко. Эти принципы находятся в полном соответствии с его общественно-политическими взглядами.

Для выяснения воззрений по данному вопросу целесообразно, отступив несколько от хронологии, рассмотреть взгляды Костомарова в более позднее время, сопоставив их с воззрениями Н. Г. Чернышевского, друга и единомышленника Тараса Шевченко.

С Костомаровым Чернышевский познакомился в апреле-мае 1851 г. в Саратове, где Костомаров находился после разгрома Кирилло-Мефодиевского общества. В это время Чернышевский был уже революционером и республиканцем. 11 июля 1849 г. он писал в «Дневнике»: «Политика, а) Теория — красный республиканец и социалист», а еще через полгода более определенно: «Вот мой образ мысли о России: неодолимое ожидание близкой революции и жажда ее… мирное, тихое развитие невозможно» (Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах, т. I. М., 1939, стр. 297, 356—357.).

В замечаниях «По поводу «Автобиографии» Н. И. Костомарова» Чернышевский указал на свои разногласия с Костомаровым. «Он (Костомаров.— М. Н.) говорит,— пишет Чернышевский.— что меня тогда «занимало славянство»; оно занимало его; меня не занимало; но он говорил о нем много и горячо; его идеал — федерация всех славянских племен — казался мне идеалом ошибочным, влечение к которому дает результаты, вредные для русских, вредные и для других славян. Потому я спорил против мысли о славянской федерации в той форме, в какой желал этой федерации Костомаров» (А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. IX, ст-р. 773 (курсив наш.— М. Н.).).

Чернышевский, как видим, в принципе не был против объединения славян в единую федерацию, но он был против «той формы» объединения, какую отстаивал Костомаров. Нет сомнения в том, что это объединение, по Костомарову, мыслилось не революционным, а мирным путем — путем проповеди христианской истины, как это и записано им в «Книгах бытия». Поэтому-то революционер и атеист. Чернышевский и считал выдвигаемые Костомаровым положения вредными по своим последствиям.

В «Колоколе» Герцена (1859, № 61) Костомаров в статье без подписи, оправдываясь от обвинений его в «сепаратизме», писал: «Напротив, мы бы желали, чтоб все другие славяне соединились с нами в один союз даже под скипетром русского государя, если этот государь сделается государем свободных народов…» (А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. IX, ст-р. 483 (курсив наш.— М. Н.).).

Разумеется, эта оговорка с надеждой на «доброго батюшку царя» не спасает положение. Напомним, что в гимне «Славянам» в 40-х гг. Костомаров воспевал то же единение славян под эгидой «двуглавого орла». Следовательно, панславистские убеж    

дения Костомарова были и остались. Разумеется, ни Чернышевский, ни Шевченко не могли с этим примириться.

Некоторые наши исследователи из факта личной приятельской связи Костомарова с Чернышевским в 50-х гг. пытаются сделать вывод об отсутствии у них серьезных общественно-политических разногласий. Этим самым воззрения Костомарова подтягиваются под взгляды Чернышевского. Но ведь сам Костомаров в «Автобиографии» так писал о своих отношениях с Чернышевским: «…судьба .поставила меня с ним в самые близкие дружественные отношения, несмотря на то, что в своих убеждениях я с ним не только не сходился, но был в постоянных противоречиях и спорах» (Автобиография Н. И. Костомарова, стр. 330.).

Можно сослаться и еще на один документ. В своем дневнике Чернышевский предостерегает свою невесту Ольгу Сократовну о том, что ему грозят тяжелые последствия за его образ мыслей и за те дела, на которые он способен. «Кроме того,— продолжает он,— у нас будет скоро бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нем». И далее: «Это непременно будет. Неудовольствие народа против правительства, налогов, чиновников, помещиков все растет. Нужно только одну искру, чтобы поджечь все это… А если вспыхнет, я, несмотря на свою трусость, не буду в состоянии удержаться. Я приму участие». Ольга Сократовна спрашивает его: «Вместе с Костомаровым?» — «Едва ли,— отвечает Чернышевский,— он слишком благороден, поэтичен; его испугает грязь, резня. Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня» (Н. Г. Чернышевский Полное собрание сочинений, т. I, стр. 418—419.).

Из этой записи в феврале 1853 г. хорошо видно, что Костомаров, по мнению Чернышевского, является человеком совершенно иных общественно-политических воззрений, что он — не революционер. Но это не мешало им до поры до времени иметь личные дружеские отношения и часто встречаться. Такой же характер имела дружба Шевченко с Костомаровым.

Если обратить внимание на то, как Костомаров характеризовал Чернышевского, то можно еще более убедиться в принципиальном различии воззрений Чернышевского и Костомарова. В «Автобиографии» Н. Костомаров писал о Чернышевском, как «человеке чрезвычайно даровитом», отличающемся «разнообразными познаниями и чрезвычайным остроумием». И далее: «Он, впрочем, лишен был того, что носит название поэзии, но зато был энергичен до фанатизма, верен своим убеждениям во всей жизни и в своих поступках и стал ярым апостолом безбожия, материализма и ненависти ко всякой власти» (Автобиография Н. И. Костомарова, стр. 330.).

Такую характеристику Чернышевскому мог дать только враг «безбожия, материализма», противник революционных взглядов. При этом следует отметить, что выражение о «ненависти» Чернышевского «ко всякой власти» неверно. Хорошо известно, в частности, из дневника Чернышевского, что он был сторонником революционной власти из трудового народа. Костомаров же не представлял себе иной власти, кроме существовавшей тогда, и поэтому борьбу Чернышевского против существовавшей власти, т. е. против царизма, рассматривал как борьбу против «всякой власти».

В ряде своих работ по истории Украины Костомаров выступает противником монархического образа правления. Не находится ли это в противоречии с вышеизложенной нами точкой зрения в отношении Костомарова? Думается, что нет. Дело в том, что позиция Костомарова в этом вопросе не является последовательной. Одно положение у Костомарова в его исторических исследованиях, здесь актуальные политические вопросы, и в данном случае вопрос о самодержавии или республике, не приобретает большой политической остроты. Иное дело — публицистические выступления Костомарова, в которых речь идет о животрепещущих вопросах конкретной политической жизни России. Здесь Костомаров идет на примирение с самодержавием.

Костомаров и Шевченко принципиально различно понимали существо дружбы славянских народов и объединения их в федерацию республик. Как видно из работ «О причинах и характере Унии в Западной России» (1841) и «Две русские народности» (1861), Костомаров пропагандировал «противоположность» «душ» русского и украинского народов. Шевченко же являлся вдохновителем идеи дружбы славянских народов на демократических, революционных началах. Это вполне соответствовало уже сложившимся его убеждениям. Еще в предисловии к поэме «Гайдамаки» он пропагандировал братскую дружбу славянских народов, а затем в поэме «Еретик» поэт бросил ясно выраженный клич братского единения всех славян.

Правда, Костомаров тоже говорил о единении славянских народов, но в основу этого единения он клал совсем иной принцип— царизм и христианскую религию. Не трудно понять всю ограниченность мотивов такой дружбы. При этом Костомаров трактовал эти мотивы националистически. Как было уже сказано, в украинском народе он видел мессию, которому самим богом предопределено объединить и спасти славянские народы.

Украинские буржуазные националисты, фальсифицируя историю, утверждают, будто Шевченко находился под влиянием «образованных» Костомарова и Кулиша. Но это не отвечает действительности. Правильнее говорить о влиянии Шевченко на Кулиша и Костомарова. В своих воспоминаниях о Костомарове

Кулиш пишет: «Но мы были очарованы Шевченко почти в буквальном смысле слова. Чары дикой во многих случаях поэзии подавили в моем уме и сердце все, что воспринял я трезвого ОТ’ несравненного Плетнева». (П. А. Плетнев — либерал, профессор русской словесности и ректор Петербургского университета). В другом месте Кулиш отмечает: «Без сомнения, эти трезвые друзья Плетнева выбили бы из моей головы всякую дурь… Но случилось иначе» («Новь», 1885, т. IV, № 13, стр. 68.). Кулиша арестовали по делу Кирилло-Мефодиевского общества.

С точки зрения по-либеральному «образованного» и верно-подданнически настроенного Кулиша революционность Шевченко это «дикость», «дурь». Но здесь важно подчеркнуть, что и Кулиш в какой-то мере поддавался этой «дикости».

Костомаров также в той или иной мере поддавался «одичанию» под влиянием Шевченко. Кулиш пишет: «Этим я объясняю себе одичание и Костомарова в Киеве, под влиянием гениального дикаря Шевченко» («Новь», 1885, т. IV, № 13, стр. 68.).

Поэзия Шевченко была для Костомарова и Кулиша «страшной» и «опасной» и в то же время — «сладкой», «упоительной», «привлекательной». Шевченко как революционный демократ оказывал, таким образом, на них свое влияние (В «Історії украинської РСР», т. I, стр. 430 и в «Історії україньскої літератури», т. І (Київ, 1954, стр. 245) имеются утверждения о некотором влиянии Шевченко на составление «Книг бытия українського народу».).

Однако, ни в коем случае нельзя делать такой вывод, какой делает Бортников, в упомянутой выше статье, будто существует «сходство основных социально-политических идей Кирилло-Ме-фодиевского общества, выраженных в его документах, с такими же идеями, высказанными в произведениях Шевченко…» (т. шевченко. «Збірник статтей до 125-ліття з дня нарождения» Київ, стр. 278.).

В чем общность и в чем различие этих двух идеологий в Ки-рилло-Мефодиевском обществе? Что их объединяло и что их разъединяло?

Общность задачи буржуазно-либерального направления и революционно-демократического состояла в борьбе с крепостничеством, с деспотизмом русского самодержавия. В этом действительно заключается относительное сходство идей автора «Книг бытия» с идеями поэзии Шевченко 1844—1845 гг., созданной до вступления его в Кирилло-Мефодиевское общество. И эта общность задачи до поры до времени объединяла классово-различные направления в одной организации.

Но не в этом главное. Это совпадение задач временное, преходящее, оно относится лишь к первым шагам нараставшей борьбы против старого общественного строя. Главным, абсолютным является принцип борьбы, классовой борьбы двух направлений в обществе: революционно-демократического и помещичье-буржуазного либерализма. Главное заключается в существенном различии способов и методов разрешения общественной задачи. Автор «Книг бытия» выступает, как было уже отмечено, против «бунтарских» действий народных масс, он сторонник мирного, т. е. реформистского способа борьбы с крепостным строем, путем пропаганды «христианской истины». Шевченко же — сторонник классовой борьбы; он призывает народные массы к революционному уничтожению старого общественного строя. Костомаров в «Книгах бытия» рассматривает религию как движущий принцип истории, Шевченко это отрицает. Поэтому становится совершенно очевидной вся порочность точки зрения Бортникова о «едином потоке» в Кирилло-Мефодиевском обществе.

Что касается Кулиша, то он в основном разделял взгляды Костомарова. Под свежим впечатлением событий, происходивших в Кирилло-Мефодиевском обществе, отмечая «страшное волнение умов и готовность на самые эфемерные затеи» у здешней (киевской) университетской молодежи, Кулиш в письме Плетневу 29 декабря 1846 г. сообщал: молодежь думала, что я приму участие в их предприятиях и буду «даже главою», а на самом деле «я внутренне смеялся и досадовал. Холодность моих суждений поразила их» («Новь», 1885, т. IV, № 13, стр. 65.).

Уже тогда у него довольно ясно проявлялись либерально-помещичьи убеждения, весьма далекие от демократизма. Скрывшись под псевдонимом лекаря Гладкого, Кулиш в конце 1846 г. издал брошюру «Карманная книжка для помещиков, или лучший, извлеченный из опыта, способ управлять имением». Название книги говорит само за себя. Из показаний Кулиша 13 апреля 1847 г. на следствии по делу Кирилло-Мефодиевского общества видно, что, в оправдание своего хорошего мнения о русских помещиках, он ссылался на эту свою книгу (ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 5 (1847).). Кулиш выступал в ней не против крепостничества, он обращался с советами не к крепостным крестьянам, а, наоборот, он поставил своей целью научить помещиков, как надо более умно эксплуатировать крестьянство при сохранении крепостнических отношений, чтобы и волки были сыты и овцы целы.

Говоря о двух борющихся направлениях в Кирилло-Мефодиевском обществе, мы должны подчеркнуть, что наиболее активным, деятельным в обществе было революционно-демократическое течение, возглавляемое Тарасом Шевченко. На допросе в III отделении Андрузский показывал, что Костомаров «часто говорил, а действовал слабо, как будто боролся с какой-то мыслью, противною его направлению, что можно видеть из упреков Посады и из упреков в письмах Шевченко». На очной ставке с Тарасом Шевченко 15 мая 1847 г. Андрузский продолжал: Шевченко «побуждал к большей деятельности Славянское общество; предположение славянистов создать журнал… с отъездом Шевченко из Киева приостанавливалось, а с возвращением его оживлялось» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), лл. 20, 17, 25.). По словам Андрузского, бездеятельность членов общества приводила Шевченко в негодование.

По понятным причинам, ко всяким показаниям на следствии надо относиться с большой осторожностью, и, в частности, к показаниям Андрузского, который, испугавшись последствий по делу о кирилло-мефодиевцах, 8 июня 1847 г. подал покаянное заявление, в котором писал, что в своих показаниях на следствии он все преувеличил (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), лл. 20, 17, 25. л. 59—60.). Это, как мы увидим дальше, вовсе не значит, что показаниям Андрузского нельзя верить. Не касаясь сейчас других сторон его показаний, мы имеем достаточное основание сказать, что его заявление о наибольшей активности в обществе Тараса Шевченко отвечает действительности. Андрузский, как видно из цитированного, ссылается на указанное нами выше письмо Шевченко.

Шевченко старался направить общество по революционному пути. Это подтверждает также анализ социально-политических воззрений наиболее активных членов Кирилло-Мефодиевского общества, принадлежавших к направлению Шевченко.

На следствии в III отделении студент Петров так говорил о политических взглядах Гулака: «Гулак мне сообщил, что общество означенных славян предполагало установить в каждом отдельном славянском племени правление народное…» (ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 16(1847), л. 7.). Это правильно отображает точку зрения Гулака. Указание на такое государственное устройство можно найти также в «Книгах бытия украинского народа» и в воззвании «Братья-украинцы». В § 4 воззвания написано: «Чтоб в каждой республике был правитель, избранный на время, и над целым союзом (славянских племен.— М. Н.) был такой же правитель, выбранный на время» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. Г, л. 99 об. 100.).

Сторонником республиканского образа правления называет Гулака также и Андрузский. «Гулак,— заявляет он,— был из числа представителей славянской партии в «Обществе», которая имела целью, при соединении славянских племен, ввести в них устройство по примеру Соединенных Штатов или нынешней конституции Франции».

Многое говорят в этом направлении и показания Костомарова. «Гулак,— заявил он следственным властям,— действительно обнаруживал склонность к либерализму (свободомыслию.— М. Н.), в особенности глупую и странную страсть к корпорациям и обществам». Костомаров упорно утверждал, что инициатива создания общества принадлежит Гулаку. И вообще Костомаров пытался отгородиться от слишком левого Гулака. На следствии Костомаров заявил, что он с Гулаком «почти даже раззнакомился» (ЦГИА, ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847), л. 90—91. Фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3 (1847), л. 151 об., 147 об., 124 об.).

На очной ставке Петров показывал: «Гулак в декабре 1846 г. обнаруживал прямо революционные намерения, что предполагая соединить славянские племена и ввести в них народное правление, он надеялся достигнуть этого возбуждением славян к восстанию против верховных властей их; говорил, при этом «Общество» будет действовать миролюбиво в отношении к царской фамилии, но если переворот будет произведен, а государь не пожелает сложить с себя верховной власти, то необходимость заставит пожертвовать царскою фамилиею» (ЦГИА, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 2 (1847), л. 90—91 об.).

Говоря о Гулаке, Петров добавляет: «Все слышано от Гулака и Навроцкого» (Там же, ед. хр. 81, ч. 16 (1847), л. 8 об.). Стало быть, Навроцкий также был сторонником и республиканского образа правления и революционного метода действий.

Выгораживая себя, Костомаров заявлял на следствии: «Я несколько раз говорил Гулаку, Белозерскому и Навроцкому, чтоб они не мечтали об «Обществе» и если составили устав, то чтобы порвали» (Там же, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3, л. 158 об.).

Навроцкий был близким другом Гулака. Петров говорил, что Навроцкий так излагал разделяемую им точку зрения славянистов: славянисты старались, «представивши народу с самой невыгодной стороны все распоряжения правительства и, возбудивши тем ненависть, побудить к перевороту» (Там же, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3, л. 8 об.).

Навроцкий вообще характеризуется как пламенный поклонник Шевченко. На следствии он показывал, что произведение «Гайдамаки» по языку и по гомерическим описаниям может стать наравне с 6-й песней гомеровой «Илиады». Андрузский заявил, что Навроцкий «чуть ли не наизусть знает сочинения Шевченко». Он является одним из самых активных распространителей таких революционных стихотворений Шевченко, как «Сон», «Кавказ», «И мертвым и живым… землякам… послание» и других. Маркович показывал, что стихи Шевченко он получил от

Навроцкого, Петров заявлял, что все сведения о Шевченко и его сочинениях он получил от Навроцкого, который «прочитал мне 4 стихотворения Шевченко, имеющие своим содержанием вообще мысли явно противозаконные». На вопрос по поводу обнаруженной у него тетради стихотворений Шевченко, «самого вольного и возмутительного содержания», Маркович ответил на следствии, что стихи «получал, кажется» от Навроцкого (Цитированное и сказанное о Навроцком, см. ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 7 (1847), л. 12, 24—24 об., 25; там же, ед. хр. 8Т, ч. 8 (1847), лл. 16, 26 об., 29; там же, ед. хр 81, ч. 11 (1847), лл. 15 об. 24; там же, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), л. 12; там же, фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 16 (1847), л. 10 об.— 11.).

Следовательно, и Навроцкий являлся активным сторонником революционного, шевченковского направления в Кирилло-Мефодиевском обществе. При аресте Навроцкого у него было обнаружено распространенное тогда нелегально в списках стихотворение Лермонтова «На смерть Пушкина» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 7 (18), л. 7.).

К направлению, возглавляемому Шевченко, принадлежал также Савич. По показаниям Петрова, Савич, будучи на квартире у Гулака, «рассуждал в самом революционном духе о преобразовании правления в России». «Савич,— продолжает Петров,— доказывал возможность произвести таковой переворот». Местом укрытия для восставших должна быть «Киевская крепость». На очной ставке Петров также утверждал, что «Савич предавался революционным суждениям, говоря, что в случае возмущения можно воспользоваться Киевской крепостью». Савич, по заявлению Петрова, имея в виду неорганизованность выступления декабристов, «доказывал дурные распоряжения заговорщиков 1825 года».

По показаниям Андрузского, среди членов общества происходил разговор о том, что «должен был повториться 1825 год».

В соответствии с показаниями Петрова Навроцкому на следствии был задан вопрос: действительно ли «…у Гулака, в декабре 1846 г. при вас и Костомарове помещик Савич доказывал необходимость уничтожить в России монархическое правление и ввести народное в представительной форме… что строящаяся в Киеве крепость будет удобнейшим местом для собрания заговорщиков…». Навроцкий, понятно, отказался от того, что он принимал участие в таких беседах.

Когда жандармерия распорядилась возвратить порутчика Савича из-за границы, Савич, узнав об этом, пытался покончить жизнь самоубийством, но был спасен.

На вопрос следователя: говорил ли он об уничтожении монархического правления и об использовании крепости для заговорщиков, Савич, понятно, дал отрицательный ответ. На вопросы о соединении славянских племен, о конституционном правлении Савич ответил, что говорил о необходимости этого лет через 200, но под скипетром Российского монарха. Этим последним ответом Савич удачно отвел от себя предъявленные ему обвинения.

Костомаров, выгораживая себя, резко отзывался о воззрениях Савича. «Он (Савич.— МН.) оказывал либеральное расположение (свободомыслие.— МН.), за что я,— говорил Костомаров,— с ним и раззнакомился… он был помешан на французском коммунизме и считал возможным, что общество человеческое дойдет до того, что все будет общим…» (См. ЦГИА, фонд 1 эк. е>д. хр. 81, ч. 16 (1847). л. 12; ф. № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847) л. 10 об.; ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 3 (1847), л. 178 об., 152 об..; фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 7 (1847), л. 21—21 об.; фонд 1 эк., ед. хр. 81, ч. 10 (1847), лл. 21, 45—46 об.). (Правда, впоследствии Костомаров отказался от обвинения Савича в коммунизме).

Имеются сведения, что еще до вступления в Кирилло-Мефо-диевское общество Н. И. Савич отличался большой начитанностью. Он увлекался чтением произведений французских авторов XVIII в., в частности, энциклопедистов и Вольтера. В библиотеке отца Савич, надо полагать, ознакомился и с французским утопическим социализмом. Еще до вступления в общество он три года жил в Париже с целью пополнения образования и имел, значит, широкую возможность познакомиться там с французской социально-политической литературой. Утопический социализм сочетался в воззрениях Савича с элементами революционного демократизма.

По воспоминаниям современников, вступив в общество, Савич так увлекся идеей объединения славян, что даже изменил свой план путешествия: вместо Парижа он поехал в славянские страны для пропаганды идей общества. Характерно, что он захватил с собой поэму Шевченко «Кавказ» для передачи ее находившемуся в эмиграции польскому поэту Мицкевичу. Как известно. Савич вручил поэму Мицкевичу («Киевская старина», 1904, февраль, стр. 229—235.).

Программные требования общества Андрузский также оценивал как республиканские и заявлял, что он разделяет их. «Главная цель, соединявшая всех, была: соединение славян воедино, принимая за образец Соединенные Штаты, или нынешнюю конституцию Франции». Рассказывая о том, как у него зрела мысль о преимуществах республики в сравнении с монархией, он говорил: «Но перелом приближался; я уже написал, в каком случае республика лучше монархии, оставалось только внедрить в себя эту мысль». Говоря далее о методе действии членов общества, Андрузский показывал: «Следовательно, должен был повториться 1825 год».

Стало бы в среде кирилло-мефодиевцев, принадлежавших к направлению Шевченко, действительно шла речь об использовании революционных традиций декабристов.

Как видно затем из показаний Андрузского, он считал себя сторонником Шевченко, который, по его словам, «возбуждал к большей деятельности общество…». «Его поэтическая слава,— говорил он о Шевченко,— гремела по всей Малороссии… Я сам плакал, читая его «Думы» и «Катерину»… свои «Кавказ», «Сон», «Послание к землякам» он привез из Петербурга… Шевченко превозносили до небес». В то же время, по понятным соображениям, Андрузский отмежевывался от политических взглядов Шевченко (См. ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), лл. 14 об., 32, 16, 21—21 об., 25.). Но себя он называл республиканцем. И не случайно, как видно из следственного дела, будучи в Казанском университете їв 1850 г., Андрузский снова был репрессирован за то, что «не изменил» своих убеждений и был сослан в Соловецкий монастырь, откуда освобожден только в 1856 году (См. ЦГИА, фонд Nq 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), л. 156—156 об.).

К числу сторонников направления Шевченко принадлежал также Посяда, который писал Гулаку (это видно из бумаг, изъятых по делу общества): «Я удалился на время от Вашего вполне христианского общества, но дух мой никогда не удалится от него».

Посяда решительно выступал против крепостничества и царизма. «Он только и думал о крестьянах», «происходил он из крестьян,— говорил о нем Андрузский,— он задумал, во что бы то ни стало, облегчить быт этого класса; ненавидел дворян и монархизм, будто бы потворствующий помещикам». «Сковороду почитал великим философом; Шевченко почитал великим поэтом… просил меня достать от Навроцкого стихотворения Шевченко».

Белозерский на следствии показывал, что он знал Посяду, как «любящего сильно свою родину и болезнующего над бедностью низшего класса». В следственном деле о Посяде имеется выписка из составленного им обращения к неизвестному лицу, в котором описывается бедственное положение народа Украины. «Куда ни пойдешь, куда ни посмотришь (в Малороссии),— пишет он,—везде плач, везде вздохи, невольно скажешь: ой як тяжко, ой як важко на сім світі жити» ( См. ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), лл. 14 об., 15, 28 об.; ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. 9 (1847), лл. ЗО—ЗО об.; фонд № 102, ед. хр. 81, ч. 4 (1847), л. 75; ф. 1 эк., ед. хр. 81, ч. З (1847), л. 142.).

О члене общества Пильчикове Андрузский говорит: он «только и бредил республикой…» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), л. 26.).

Из всего сказанного выше о членах Кирилло-Мефодиевского общества можно сделать вывод, что Шевченко возглавлял в нем более многочисленную из числа актива группу республиканцев и революционеров, или, по крайней мере, людей революционно настроенных. Не случайно, что из числа осужденных царской властью восьми кирилло-мефодиевцев, пять принадлежали к группе Шевченко. Андрузский же за свои политические убеждения в 1850 г. вторично был подвергнут репрессии.

В этой среде, как мы видим, велись беседы об использовании традиций декабристов-революционеров, о необходимости революционных преобразований, о будущем коммунистическом обществе. Революционно-демократические идеи сочетались с идеями утопического социализма.

Когда в 50—60-х годах XIX в. классовая борьба в стране обострилась, вся дальнейшая история, как увидим далее, ясно показала не «сходство», а непримиримость, враждебность двух общественно-политических течений в Кирилло-Мефодиевском обществе.

Останавливаясь далее на истории внутриполитических отношений в Кирилло-Мефодиевском обществе, мы действительно видим там борьбу двух направлений.

В автобиографии Н. Костомаров рассказывает: «Когда я сообщил Шевченко о существовании общества, он тотчас же изъявил готовность пристать к нему; но отнесся к его идеям с большим задором и крайней нетерпимостью, что послужило поводом ко многим спорам между мною и Шевченко… Нескончаемые велись между нами разговоры и споры» («Русская мысль», 1885, май, стр. 211.).

Из дальнейшего рассказа Костомарова видно, чем отличались позиции его и Шевченко. Когда Костомаров, Шевченко, Гулак, Савич и другие собрались в «роковой день» для общества — 25 декабря 1846 г. (день, когда их беседу подслушал предатель Петров), то они, по словам Костомарова, «горячились, мечтали о том, как разрастется «Общество»; Шевченко, по своему обыкновению, выражался не совсем цензурно о существующем порядке» (Там же, стр. 212 (подчеркнуто нами.— М. Н.).). По заявлению Андрузского, именно в этот день Шевченко «называл подлецами всех монархистов» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 8 (1847), л. 30 об.).

В «Воспоминаниях о двух малярах» Костомаров рассказывает о том, какое неожиданное и потрясающее впечатление произвела на него революционная поэзия Шевченко, распространяемая

тогда нелегально, в рукописной форме. «С Тарасом Григорьевичем я познакомился в Киеве в 1845 году,— пишет Костомаров (здесь он ошибается, знакомство состоялось весной 1846 я.— М. Н.). Тарас Григорьевич прочитал мне свои ненапечатанные стихотворения. Меня обдало страхом… Я видел что муза Шев; ченко раздирала завесу народной жизни. И странно, и сладко, и упоительно было заглянуть туда!!!» («Основа», 1861, апрель, стр. 48—49.).

П. Кулиш в своих воспоминаниях, имея в виду такие стихотворения Шевченко, как «Сон» и «Кавказ», также говорил: «Это были опасные и потому еще больше привлекательные пьесы» («Новь», 1885, т. IV, № 13, стр. 66.). П. Кулиш отмечает, что Костомаров и Белозерский сдерживали «завзяте бурлацтво» Шевченко (См. «Правда», Львов, 1868, № 24.).

Внутреннюю идейно-политическую борьбу в обществе помогают уяснить также материалы жандармского управления по политическому делу о Кирилло-Мефодиевском братстве. Жандармам удалось правильно нащупать в обществе два крыла. Шевченко, как было уже отмечено, они считали наиболее опасным преступником. Но совсем иначе характеризуются политические воззрения Костомарова и Кулиша. В донесении шефа жандармов графа Орлова от 18 апреля 1847 г. Костомаров фигурирует как «представитель умеренной партии», а в заключительном докладе Орлова царю от 28 апреля 1847 г. подчеркивается «откровенность» Костомарова (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), лл. 143, 166 об.). Кулиш характеризуется как человек, имеющий еще более правые политические убеждения. Орлов писал царю: Кулиш «уверяет, что… выражая любовь к Родине, он и не помышлял смущать или колебать верноподданность ее к престолу Вашего Императорского Величества» (ЦГИА, фонд № 109, ед. хр. 81, ч. 1 (1847), лл. 143, 166 об., 175 об., 176 об.).

Не случайно, что Костомаров и Кулиш получили более легкое наказание, чем Шевченко.

Мариэтта Шагинян в своей рецензии на кинофильм «Тарас Шевченко», напечатанной в газете «Известия» от 18 декабря 1951 г., ошибочно утверждала, что Шевченко попал в Кирилло-Мефодиевское общество случайно и не проявлял там революционности, а, наоборот, был «использован» буржуазными националистами.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *