Закат общества

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Короче говоря, в наследство нам досталась политическая практика и политические идеи, соответствующие модели местного самоуправления в форме общегородских собраний. Но наша жизнедеятельность осуществляется в рамках континентального национального государства. Нас соединяют неполитические связи, что же до наличных политических форм и институтов права, то с ними нам приходится всячески импровизировать, так и этак приспосабливая их для решения возникающих задач. Политические структуры образуют те каналы, по которым идет неполитическое, индустриальное взаимодействие. Железнодорожное сообщение, путешествия и транспорт, торговля, почта, телеграф, телефон и газеты — все это позволяет сформировать среди нас достаточную для нормального течения дел общность мыслей и чувств; ведь благодаря всему этому между нами поддерживается взаимосвязь и взаимозависимость. При этом беспрецедентным является сам факт существования на столь обширной территории целого ряда [самоуправляемых] штатов, не являющихся воинствующими империями. Когда-то представление о возможности существования на столь необъятных просторах, какими обладают Соединенные Штаты, — просторах, занятых ныне многочисленным и расово разнородным населением — государства, построенного на принципах самоуправления (пусть даже номинального), казалось безумнейшей из фантазий. Считалось, что создание подобного государства возможно только в пределах территорий, едва ли превышающих территорию города-государства и характеризующихся к тому же однородностью населения. Платону, как впоследствии и Руссо, представлялось очевидным, что истинному государству едва ли следует превышать размеры, позволяющие всем его членам быть лично знакомыми между собой. Единством своих членов современное государство обязано изобретению технологий, делающих возможным быстрый и беспрепятственный обмен мнениями и информацией, благодаря которому имеется в наличии система постоянных и многосложных взаимодействий, далеко выходящих за рамки тех, что существуют в сообществах «лицом к лицу». К произошедшим индустриальным преобразованиям политико-правовые формы приспособились лишь отчасти, неполностью и с большим отставанием. Устранение пространственных барьеров, обусловленных физическими ограничениями, вызвало к жизни новые формы политических ассоциаций.

Все эти достижения тем более поразительны, что их реализация происходила в весьма неблагоприятных обстоятельствах. Поток хлынувших в страну иммигрантов был столь огромен и разнороден, что в случае сохранения изначально установленных условий он камня на камне не оставил бы от единства нарождающегося общества — подобно тому, как некогда нашествие кочевых вражеских орд опрокинуло социальное равновесие на европейском континенте. И то, что сложилось в результате подобных обстоятельств, не могло быть достигнуто с помощью каких бы то ни было сознательных мер. В дело вступили механические силы, так что неудивительно, что результатом их действия стало некое скорее механическое, нежели органическое (vital) образование. Способность принять в свое лоно столь многочисленных представителей совершенно разных (и часто враждующих друг с другом на своей исторической родине) народов и переплавить их в некое — пусть даже чисто внешнее — единство явилась чрезвычайным достижением. Во многих отношениях данная консолидация осуществлялась так быстро и беспощадно, что в ее «плавильном котле» погибли многие из тех ценностей, которые несли с собой различные народы. Политическое объединение способствовало также установлению социального и интеллектуального единообразия, насаждению стандартов, создающих столь благоприятные условия для утверждения посредственностей. Регламентации стал подвергаться и образ мысли, и образ поведения. Свойственные первопроходцам нравы, отличающий их образ жизни — ото всего этого очень скоро не осталось и следа. Отголоски того времени сохранились лишь в романах и кинофильмах, повествующих о «диком Западе». С необычайной скоростью складывалось то, что Беджгот называл слоеным пирогом обычаев, при этом слишком часто пирог просто не успевал подняться и оставался непропеченным. Ведь феномен массового производства касается не только фабричных продуктов.

Явившаяся результатом всего этого политическая интеграция опровергла предсказания ранних критиков демократического правления; с другой стороны, она повергла бы в изумление и первых сторонников демократии, доведись им наблюдать с небес все, что происходило на земле после них. Критики предсказывали дезинтеграцию и утрату стабильности. Они представляли себе распад нового общества, превращение его в горстку песка, рассыпающуюся из-за взаимного отталкивания враждующих песчинок. Они ведь тоже приняли всерьез теорию «индивидуализма» как основу демократического правления. Единственной гарантией стабильности представлялась им стратификация общества на некие вечные классы, при которой каждая личность, занимая в данной системе определенное неизменное положение, выполняет положенные ей обязанности. Они не верили в то, что будучи освобождены от оков подобной системы, человеческие существа смогут хоть в какой-то степени сохранить единство. Поэтому они предсказывали постоянную смену режимов правления по мере того, как индивиды объединялись то в одну, то в другую фракцию, завоевывали власть, затем теряли ее под напором другой, набирающей силу фракции. Если бы реальные факты соответствовали теории индивидуализма, эти предсказания несомненно сбылись бы. Но, подобно авторам данной теории, они не учли консолидирующего воздействия технического прогресса.

Несмотря на достигнутую интеграцию — или, вероятнее всего, из-за присущей этой последней специфики — общество казалось утраченным; оно определенно потеряло ориентиры (См. сочинение Уолтера Липмана «Общество-фантом» (Lippmann W, The Phantom Public). Данной работе, также как и работе того же автора, озаглавленной «Общественное мнение» (Public Opinion), я весьма обязан — и не только в порядке обсуждения данного частного вопроса, но и в плане моей общей концепции, несмотря на то, что порой мои выводы расходятся с теми, к которым пришел он.). Разумеется, правительство, чиновники и их деятельность никуда не делись. Законодательные органы не скупятся на разработку все новых; законов; подчиненные им официальные лица ведут безнадежную борьбу за претворение в жизнь хотя бы некоторых из них; действующие судьи из сил выбиваются, стараясь совладать с непрестанно возрастающим числом тяжб, представляемых им на рассмотрение. Но где же общество, представителем которого являются все эти чиновники? Стоит ли что-либо за географическими названиями и официальными должностями? Соединенные Штаты, штат Огайо или Нью-Йорк, такое-то графство и такой-то город… Является ли общество чем-то большим, чем просто географическим термином, как выразился один циничный дипломат, говоря об Италии? Подобно тому как философы однажды постулировали наличие некой сущности за внешними качествами и чертами, и это позволило им отнести объект рассмотрения к определенной категории, придав ему тем самым понятийное наполнение и стройность, которых он был лишен на первый взгляд, — так и наша политическая философия «здравого смысла» примысливает общество для того лишь, чтобы как-то обосновать, сделать осмысленными действия чиновников. Если никакого общества нет, как могут существовать чиновники? — вопрошаем мы в отчаянии. Если же общество все-таки существует, оно испытывает такое же чувство неопределенности относительно себя самого, какое испытывают философы, начиная с Юма, относительно существования собственного я, а также относительно содержания этого понятия. Число избирателей, продолжающихся пользоваться принадлежащим им величественным правом участия в выборах, постоянно сокращается относительно численности потенциальных избирателей. В настоящее время число реально голосующих на выборах составляет половину от общего числа людей, обладающих избирательным правом. Несмотря на всю неистовость призывов принять участие в голосовании, организованные усилия, направленные на то, чтобы пробудить в людях сознание наличия у них ряда привилегий и определенных обязанностей, пока что не приносят успеха. Часть людей ссылается на бессилие любых политиков; многие же с безразличием отстраняются ото всяческого участия, предаваясь нечестным способам воздействия на окружающих. Скептицизм по поводу неэффективности голосования выражается открыто — и не только в теориях интеллектуалов, но и в словах простого люда: «Какая разница, буду я голосовать или нет? Все равно ничего не изменится. Мой голос никогда ничего не значил». Люди, склонные к размышлениям, добавят к этому: «Все эти выборы есть не более, чем борьба между теми, кто стоит у власти, и теми, кто стремится к ней. Выборы способны привести лишь к смене властей предержащих, благодаря чему кто-то другой станет получать высокий оклад и обеспечит себе доступ к закромам».

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *