ИЗМЕНЕНИЕ СОЗНАНИЯ КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Г. X. Попов видит социальный итог этого компромисса в глубоком кризисном состоянии и самой Системы, и отстранившегося от общественных, государственных, политических дел большинства. История в очередной раз поставила «отрицательный» эксперимент, поломав судьбы миллионам людей. Все так. Но в приведенном рассуждении есть один не совсем ясный, но очень существенный пробел, который хотелось бы выяснить. Г. X. Попов, как и многие другие исследователи, исходит из того непреложного для нашего сегодняшнего сознания факта, что Административная Система начинала строить и строила… социализм. Какой-никакой — уравнительный, извращенный,— но все-таки социализм. И многое в этом социализме не совсем получилось именно потому, что «зубры» — все талантливые люди страны — не распознали вовремя агонию Системы. Именно они были обязаны вовремя понять, что «Система отжила… она становится фактором торможения, что построенному социализму нужен совершенно иной механизм управления. Но Зубры продолжали соблюдать условия соглашения: политики не касаемся, Система вне критики, нельзя оспаривать ее право руководить». Что ж, можем мы задаваться вопросом, наши самые умные головы страны, наши самые честные граждане опять чего-то недопоняли? А что же тогда требовать от остальных — рядовых голов и рядовых тружеников? Дано ли им было понять?

Разумеется, можно объяснить долгую раскачку и «невключаемость» прошлых и нынешних субъектов социальной жизни в общественные дела непривычкой к действительному, развитому культурному социальному мышлению (по которому, как уже говорилось, удары наносились наиболее жестокие и беспощадные), непривычкой, помноженной на отсутствие так называемых цивилизованных предпосылок строительства социализма. Но меня не оставляет другой вопрос: почему «дело строительства социализма» и профессиональное дело жизни разошлись между собой, разошлись настолько, что попали в ведение разных людей? И почему большинство из нас не надо искусственно стимулировать, чтобы мы сильно увлекались самоосуществлением,— настолько добровольно мы самовозгораемся в мире «моей» науки, «моего» искусства, «моей» техники, но при этом нас надо постоянно уговаривать, убеждать зажигаться идеей социализма? Может быть, все-таки дело в самой этой идее? Мы ведь не случайно решаем сейчас, какой социализм построен и какого социализма нужно «больше», а какого — «меньше». Хотелось бы, правда, чтобы размышления о социализме носили более теоретический характер. В строгом смысле, в социализме можно разобраться, лишь встав на точку зрения философской теории и исторической практики.

В. М. Межуев. Вопрос о социализме действительно является центральным для нашей перестройки. Недаром вокруг него скрещиваются сегодня все полемические и публицистические шпаги. Возможно, кому-то покажется странным, что, живя столько лет при социализме, мы до сих пор затрудняемся точно определить, что это такое. Но перестройка на то и перестройка, чтобы ставить под сомнение многие казавшиеся ранее ясными представления. И равной мере это относится и к пониманию социализма. Разве не вызвана перестройка нашей неудовлетворенностью обществом, которое начиная с 30-х годов мы привычно называем социалистическим? В чем причина этой неудовлетворенности? Одни видят в созданном у нас обществе искаженный, деформированный вариант социализма, другие — его полную противоположность, но сеть и такие, которые причину всех недостатков усматривают в самом социализме, считая, что другим он и быть не может. Так или иначе, отношение к социализму стало той доминантой общественного сознания, вокруг которой сегодня группируются и сталкиваются различные позиции и точки зрения. Долгое время наша общественная мысль (в той ее части, которая была обращена к анализу современного общества) развивалась под знаком учения о реальном (победившем, построенном) социализме, согласно которому социализм есть то, что существует в самой действительности. Считалось, что между научной идеей социализма и существующей у нас реальностью нет никакого расхождения и тем более противоречия. Объявив в 30-х годах социализм «построенным», Сталин выдал за него созданную им административно-бюрократическую систему с элементами полуфеодального принуждения и государственного насилия над личностью. Ставить вопрос о том, в каком отношении эта система находится к научной теории социализма, по тем временам было практически невозможно. Именно с того времени стало обычным судить о социализме не на основании его научно выработанной в марксизме концепции, а на основании идущих сверху политических акций, которые и подвёрстывались под идею социализма. Язык науки был сведен к языку политики, на котором формулировалось очередное представление о социализме. Выдавая за социализм свой образ мыслей и действий, бюрократическая система в конечном счете усмотрела главный ее признак в самом факте своего существования, рассуждая по известной формуле «социализм — это я».

Отождествив социалистическую идею с реальностью своего собственного существования, бюрократическая система не только идеализировала (идеологизировала) реальность, перекрыв путь к ее научному объяснению и критическому осмыслению, но и вульгаризировала саму идею, придав ей характер апологетического оправдания реальности, какой бы последняя ни была. В итоге мы пришли к своеобразной социалистической мифологизации реальности, проделав путь, обратный тому, который был завещан марксизмом, — не от утопии к науке, а от утопии к мифу. Если утопия имеет дело с идеей, которой нет аналога в реальности, то миф наделяет реальность в любом ее качестве чертами и свойствами идей. Только мифологическое сознание способно усмотреть в состоянии застоя и стагнации признаки «развитого социализма».

Судить об идее социализма на основании только того, что существует в реальности (то есть игнорируя ее теоретически выработанную модель), столь же неверно, как и судить о реальности на основании одной лишь идеи. Важно видеть и учитывать расхождение, различие между реальным социализмом и научной теорией социализма, обусловленное конкретными обстоятельствами нашего исторического развития. Лишь в этом случае открывается путь и к более адекватному научному пониманию самой идеи социализма, и к пониманию существующей реальности, возможного направления ее преобразовании и развития.

Для научного социализма на сегодня нет более важного вопроса, чем вопрос о том, почему на практике идея социализма была отождествлена с идеей тотального государственного управления обществом, с повсеместным утверждением приоритета институтов власти над всеми остальными общественными институтами. Но чтобы ответить на него, необходимо достаточно ясно представлять и то, какой принципиально новый тип общественности представлен теорией научного социализма, с какого рода прогнозируемой и предвидимой социальностью связано возникновение самого этого учения. Без этого разговор о социализме остается все тем же идеологическим прикрытием для самых различных манифестаций политической воли, норой взаимоотрицающих друг друга. Ведь и сторонники перестройки, и ее противники апеллируют к социализму. На социализм ссылаются «купцы» и «кавалеристы», товарники и антитоварники, сталинисты и антисталинисты, интернационалисты и националисты. Кто из них прав? Ответ на этот вопрос заключен не в отказе от научной идеи социализма и не в игнорировании реальности, еще не во всем соответствующей этой идее, а в установлении сложной диалектической взаимосвязи того и другого, в понимании непрямого, длительного и исторически постепенного характера их совпадения.

Н. В. Любомирова. Я думаю, что социализм — это не столько какой-то законченный тип общества, сколько особая историческая ситуация человека, социально новая, по-своему уникальная (если речь действительно о социализме, а не о том, что нам удобно считать таковым). Если посмотреть на социализм с всемирно-исторической точки зрения (то есть с позиции исторического материализма), то новизна этого типа исторической жизни должна заключаться в соединении, совпадении в общественном сознательном бытии каждого человека революции и культуры. Нормальным и обычным было разъединенное, параллельное развитие двух ведущих общественных процессов — революционных действий народных масс и движения образования и культуры. Представление об одностороннем, абстрактном, прозаическом и непоэтическом характере революционной борьбы, уничтожающем все традиционные человеческие узы и властно срывающем покров с «ужасного лика истины» (Ф. Шиллер), в той или иной степени свойственно всем мыслителям до Маркса. Не избежали этого революционного «антикультурного» сознания ни в одной замахнувшейся на социализм стране. И если изображение революции в качестве очередного нашествия гуннов есть злобная карикатура по отношению к любому народу, то все же надо признать: народные политические движения и развитие наук, философии, искусства происходили во всей до сих пор идущей истории разными путями, разными настолько же, насколько разнятся между собой пути материального и духовного производства.

Как показано в ряде социально-философских трудов, главным социальным итогом разделения материального производства на материальное и духовное стал носящий исторический характер антагонизм между общественной и личной жизнью человека. Возникло противоречие между конкретно-исторической жизнью индивида как среднего представителя класса, клана, слоя, профессии и им же, но как «человеком человечества». А в житейском сознании сложилось устойчивое убеждение: общество — это некий земной бог, сила, находящаяся вне человека и всегда господствующая над ним.

Специфика критики этого убеждения, предложенного в марксизме, заключается в том, что оно оценивается не просто как идеалистическая иллюзия так и не научившегося за историю мыслить ума, а как результат и объективная мыслительная форма определенных обстоятельств человеческой жизни. И это отнюдь не прошлое, прошедшее. В специфических условиях действительности, а вовсе не в головах и умных, и глупых идеалистов отдельный человек оказывается самостоятельным субъектом, деятельным носителем той или иной всеобщей способности. Наоборот, эта отчужденная и все более отчуждающаяся способность, заключенная в тиски профессий, выступает как субъект, извне диктующий каждому способы и формы его жизнедеятельности. Индивид, как таковой, стихийно, объективно и в строгом смысле материально превращается в раба, «токарный станок», по выражению Маркса, «говорящее орудие» каких-то всеобщечеловеческих способов деятельности. Парадокс, но в качестве субъекта выступает действительно все человечество, а не отдельная «свободная индивидуальность». Именно эту ситуацию предстояло преодолеть социализму (точнее, предстоит). В преодолении объектной формы субъективности заключена идея социализма, если я правильно понимаю этот тип гуманитарного сознания.

Социализму по историческому наследству достается не просто система старых товарно-денежных отношений, не просто родимые пятна частной собственности и прочее, которое нужно суметь увязать с общественной собственностью и равенством. Программой такой увязки стали, скажем, нэп, экономика Венгрии, Китая 70-х годов и др. Но, помимо этого, социализму необходимо найти качественно новый тип практики, основанный на принципиально ином характере связи человека с трудом. Труд должен был стать эквивалентом свободы. Вот что оказалось непонятым (не переведенным в конкретную долгосрочную программу социально-экономической деятельности) не только авторами нашей пресловутой Административной Системы, но и многочисленными «зубрами», патриотами, подвижниками социализма в нашей стране.

Между тем история всех социально-практических поисков социализма в XX веке показала: из общедемократических задач и требований перестройки экономики — национализации индустрии, коллективизации мелкотоварного производства, повсеместного внедрения научной организации труда, качественного повышения культурного уровня работников — собственно социализм еще не вырастает. Наши многочисленные ростовские, московские, узбекские и прочие «дела» еще раз подтверждают: длительное манипулирование формами общественной собственности без наполнения их соответствующим содержанием, манипулирование лишь с целью аккумуляции материальных и трудовых ресурсов в чуждых работающему человеку интересах — таково, по существу, мелкобуржуазное применение форм социалистической организации хозяйства, становившееся фактом для всех серьезных ученых сначала в конце 20-х, потом в 30-х, 60-х годах и, наконец, сегодня.

Каков же вывод из этого по необходимости беглого «набега» в нашу социально-экономическую практику? Перестройка вновь поставила перед человечеством идею социализма как свою собственную историческую проблему. Это значит, что вновь, как и в середине XIX века и в начале XX века, обострилось положение человека в пограничной зоне. Сзади — тупик компромисса (вспомним судьбу «зубров»), впереди — кардинальный прорыв, риск неизвестности. Так что не сознание вновь перед выбором, а бытие.

Ф. Т. Михайлов. О двоящемся, двойственном, наполовину стихийно-спонтанном сознании, бросающемся в крайность, как мне кажется, сказано верно. Природу этой двойственности мы должны понять, вскрывая исторические корни процессов развития советского общества второй половины XX века. Только на этом пути откроется ее тайна.

Сознание как способ отношения людей к своему бытию существеннейший момент самого этого бытия. Иными словами, в самой сущности своей бытие людей рефлексивно. Но общественное производство именно средств и способов осуществления рефлексии, начиная чуть ли не с неолита, обособилось, стало «частным» видом производства — особой формой деятельности особых групп людей. Только ведь и в духовном производстве, при всей его обособленности, не исчезает связь со всеми другими «частными» видами труда и социальной жизни. Или, точнее: в духовном производстве реализуется вся целостность общественного бытия, но в специфической форме духовно-практической и теоретической деятельности. И именно в форме ее продуктов — идей, представлений, верований, нравственных и эстетических эмоций и т. и. возникает перед нами реальность общественного бытия, его история. Однако целостность бытийного процесса непосредственно выражена не в тех или иных идеях, представлениях и т. д., а в укорененном способе воспроизводства человеческой общности, характерном для той или иной эпохи, о чем уже говорилось.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *