ИЗМЕНЕНИЕ СОЗНАНИЯ КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

И вот сегодня я читаю труды, описывающие шаг за шагом ход превращения нэпа в политику внеэкономического ограбления крестьянства, в торжество продразверстки во всех «укладах» и на всех уровнях хозяйственной жизни страны. И меня не оставляет мысль: а ведь мы еще только констатируем и обобщаем факты истории, двигаясь в тех объективных мыслительных формах, о перестройке которых надо было бы и говорить прежде всего. Они-то и лежат в основе перестройки сознания — сознания и изменения бытия. Осмыслить проблемы его перестройки, сохраняя верность существующим объективным мыслительным формам,— это значит обречь себя на половинчатость.

Избежать двойственности теоретического сознания можно, но лишь раскрыв секрет расширенного воспроизводства того способа соединения людей, каким мы все это время обеспечивали свое бытие. Это способ, при котором между производителем и потребителем, между рабочей силой и средствами производства оказался аппарат власти. Будучи не производителем, не потребителем, не экономически задействованным субъектом сферы обращения, этот самый аппарат власти постепенно, незаметно для других трансформировался во власть аппарата. То есть в реальную внеэкономическую силу, господствующую во всех сферах общественного производства. Все остальные социальные субъекты оказались в этих условиях обреченными на репродуктивные функции, результативность которых не зависит от оценки потреблением, а только от оценки «показателями» требований управления, ориентирующего все и всех на формальный зачет выполнения плана по валу.

Но идеология уравнительного распределения, ставшая благодаря своему воплощению в структуре общественных отношений основанием объективно-мыслительных форм нашего бытия, вступив в противоречие с объективными потребностями трудящихся, не вытеснила окончательно идеи социализма. Эта идеология постоянно старалась предстать перед мыслящими субъектами под внешним обличьем коммунистических идей. Следует учесть и тот факт, что даже идеи утопического социализма поддерживали земные надежды и веру ничем не сломленных энтузиастов социальной справедливости. И для них социалистическая революция не завершилась. Но только не их опасаются те, кто во что бы то ни стало стремится сохранить власть своей формальной общности за псевдоклассовой, псевдосоциалистической, лозунговой оболочкой. Эти-то чувствуют свою обреченность лишь тогда, когда речь заходит о радикальном изменении бытия, а не идеологии, не мифов.

Только мифы на то и мифы, чтобы сквозь их защитную оболочку прорывались реальные интересы и потребности людей. И не только в достаточно редких формах позднего инакомыслия. Но повсеместно — в усиливающемся равнодушии, в карнавальных формах иронии, в стихийно возникавших и мгновенно распространявшихся анекдотах и т. п. Горькая самоирония массового сознания сплеталась, однако, но вышеописанным причинам с самоубеждением в том, что и сейчас у нас не так уж плохо и было бы совсем хорошо, если бы было больше порядка. Отсюда и двойственность массового сознания, отсюда и двоящееся сознание на всех его уровнях. Сознание как социальный процесс (ведь так ставит вопрос Н. В. Любомирова?) в своей действенности выразило противоположности бытия.

Только фундаментальные исторические категории, в которых объективные противоречия бытия развиваются, упрямо не попадали «вовнутрь» объективных мыслительных форм. Но в теоретическом мышлении следует, видимо, опираясь именно на них, выйти на единое основание противоречий исторического процесса и прорвать границы объективных мыслительных форм. Тем самым не в наличном бытии, а в его становлении найти исходное единство его противоположностей. И хотя история после Маркса круто взялась реконструировать старые и конструировать новые категории, внося поправки в его представления о том, как и в какой форме будет осуществляться разрешение основного противоречия истории (предыстории), но историческое содержание исходных ее категорий реализует себя и в наши дни, и в нашей стране. Как? Да весьма противоречиво.

С одной стороны, тотальное обобществление собственности, осуществленное до реального, фактического обобществления труда, не могло не обернуться «огосударствлением собственности». О последствиях речь шла выше. С другой стороны, реальное, бытийное включение всех социальных субъектов в общее дело производства жизни без и вне непосредственной зависимости от частных собственников, на экспроприацию которых и была нацелена наша революция, создало объективируемую в различных формах организации труда и общественных отношений иллюзию уже достигнутого обобществления труда. Здесь можно вспомнить и ударничество, и разные формы безвозмездного труда, с неподдельным энтузиазмом совершаемого, и повсеместный, объективно присущий общественным отношениям на производстве «коллективизм», буквально пронзенный меткой иронией М. Жванецкого: труженики предприятий, учреждений, многих НИИ и т. п. столь дружно заняты, как главным своим делом, собраниями разного рода, подведением итогов чисто формального соревнования, стенгазетами, распределением заказов на продовольственные и промышленные товары для сотрудников, что собственно производственная деятельность их выглядит лишь внешним поводом, но отнюдь не содержанием и целью их производственных отношений. Моментом, частью, стороной самого бытия стала сама эта иллюзия.

Потребовались титанические усилия хорошо роющего старого крота — истории, чтобы десятилетиями застоя подрывать и наконец подорвать основу данной иллюзии. Но тут же возникли новые проблемы, отражающие то же самое реальное противоречие общественного разделения труда в условиях его реального обобществления. Но и сегодня до него никак не может (или не хочет?) докопаться наша теоретическая мысль.

Снова можно сказать, что ей мешают объективные мысли-мыслительные формы застоя. Только ведь они на то и объективные, чтобы быть реальной стороной и моментом самого общественного бытия самих общественных и, прежде всего, производственных отношений. И теоретик подчас (а у нас и повсеместно, и постоянно) в угоду пусть и не осознанным, но именно бытийным своим интересам и потребностям участвует в воспроизводстве привычных и достаточных для него общественных отношений. Не поймите меня так, что речь здесь идет об апологетике, о дремучем догматизме, чью силу психологически не может побороть в себе иной идеолог. Проблема гораздо глубже и основательней, чем верность «принципам» и следование раз сложившимся убеждениям Как раз последним многие бывшие идеологи изменяют с легкостью необычайной. Речь идет о том, что действительность общественных отношений в нашей стране, предстоящая идеологу-теоретику, именно двойственна: с одной стороны, она объективно обобществленная» действительность, включающая в себя энергию сознания и чувств не одного поколения «строителей коммунизма», предметно, практически закрепивших в способах воспроизводства своей жизни не товарные, не рыночные — скорее общинно-харизматические отношения. С другой же стороны, она, централизовав огосударствлением собственности (на землю, прежде всего) каналы и способы распределения, вызвав к жизни стихию перераспределения, теневую экономику и черный рынок, коррупцию властных «распределителей», объединяющую их в мафию, объективно не несет в себе и собой стихийно-экономических способов и средств перехода к тому тину обобществления труда, который, как бы «подчиняясь» открытому Марксом закону его обобществления, вызрел в так называемом постиндустриальном обществе — в обществе развивающегося капитализма. Сознание, как правило, мечется от одной ипостаси действительности к другой, воспроизводя ее объективные формы, но не вырываясь из их тенет, не вставая над ними. Поэтому оно приобретает нередко даже истерические популистские формы. В том числе и формы полного отказа от действительности, понятой как история история реальных субъектов общественной жизни, история их потребностей и интересов, история их дел, а не слов. Нет необходимости говорить о том, как опасно такое «двойственное» сознание в период решительного слома всех способов производства идеологии, в период митинговых страстей, в период национальных распрей, грозящих гражданской войной, в период столкновения во многом еще вербализированной демократии с застывшими, закостенелыми властными структурами. Без решительного размежевания с объективными мыслительными формами того типа воспроизводства общественной жизни, о котором я говорил как о нашей действительности, без простого и ясного определения природы тех социальных сил, что «правили бал» в ее воспроизводстве, то есть без теоретической рефлексии на движущие действиями людей их истинные (а не прокламируемые при самозащите и нападении) потребности и объективные интересы, без теории, логику которой формировала в течение столетий высокая философская культура человеческого самопознания, никакая партия не будет способна овладеть ситуацией и вывести стихию новой революции с пути катастрофы на путь общечеловеческого обобществления труда.

Но пока наше сознание и впрямь двойственно. Ибо движется по двойному пути реальной антиномии бытия: отражая беспокойство субъектов социальной активности перед лицом неминуемых фундаментальных преобразований, в то же время сохраняет верность наличным, вполне объективным мыслительным формам застоя.

В. И. Толстых. Понять действительность, чтобы ее переменить, переделать,— значит изменить мой (и общества в целом) взгляд на условия моей (других людей) жизнедеятельности и, стало быть, сделать меня, равно как и всех других членов общества, авторами своего сознания, освободиться и в духовной сфере от чисто номенклатурного, административно-командного способа управления обществом. Гласность показала, что людям, вчерашним «винтикам», есть что сказать по поводу себя и условий своего бытия. И если они превратятся в непосредственных участников общественного производства, свободно и самостоятельно выбирающих «наилучший вариант» своего социального развития, то освобождение духа станет освобождением бытия.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *