Интервью, взятое у самого себя

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Обличая сегодня тех, кто был «на свету» власти Л. Л. Жданова или того же М. А. Суслова, не упускаем ли мы из виду тех, кто пользовался ею не в меньшей степени, только анонимно? Ведь некоторые из них властвуют и поныне, не чувствуя за собой никакой вины и поучая всех, как надо осуществлять перестройку и пользоваться гласностью. Дело не в персональных разоблачениях, а в разрушении механизма анонимной, в сущности, безличной и безответственной власти над художником, лишающей его свободы. Речь идет о внешней свободе, без которой невозможна свобода внутренняя — условие и основание полноценного творчества в любой сфере человеческой деятельности.

— О том, что происходит между властью и художником «на свету», где они нередко выступают как противостоящие друг другу сферы и силы, ныне говорят немало. Но некоторые существенные моменты при этом оставляются в тени. Чем объяснить, например, постоянное, почти не скрываемое недоверие, подозрительность власти по отношению к искусству, с одной стороны, и демонстративную оппозиционность последнего по отношению к власти с другой? Что это — неизбежность «странного мира», в котором мы живем (плата за «сплошную» политизацию и идеологизацию жизни), или закономерное следствие различия природы и интересов двух сфер общественного сознания?

— При всем разнообразии случаев конфликта художника с властью у них имеется некая общая причина. Существует внешняя, видимая сторона конфликта — несогласие власть предержащих с тем, что на официальном языке было принято именовать «идейно-эстетическими ошибками» или «клеветой на действительность». Так подавалась и оправдывалась расправа с творчеством А. П. Платонова, М. А. Булгакова, В. Э. Мейерхольда, Б. Л. Пастернака, А. А. Ахматовой, М. М. Зощенко, Д. Д. Шостаковича, А. А. Тарковского — в искусстве; с А. В. Чаяновым, Н. И. Вавиловым, П. А. Флоренским, А. Ф. Лосевым, А. Н. Туполевым — в науке и философии. Но рано или поздно (как правило, поздно!) выясняется: раздражает и возмущает не то, что «сказал» художник или ученый, и даже не то, что «сказалось» их творениями, а сам факт инакомыслия, свободы волеизъявления. Это вполне закономерно для политики насилия над свободной мыслью и свободным словом; вообще над всеми проявлениями личностного, то есть не конформистского, не апологетического, а скептического либо революционно-критического отношения к действительности, свойственными самой природе искусства, науки, философии. Чем активнее, упорнее административно-бюрократическая система стремилась превратить людей в «винтики» единой государственной машины, том решительнее отвергались попытки «разных там» интеллигентов защитить право на самостоятельность своих воззрений и поведения.

«Он был художник» — назвал свой покаянный рассказ о трагической судьбе Андрея Тарковского бывший министр кинематографического ведомства. Теперь, задним числом, он понимает, что более всего досаждали, мешали этому большому художнику чиновники, выходит, и он сам со своим разветвленным аппаратом. Теперь он ратует за то, чтобы «во взаимоотношениях творцов и чиновников понимать истоки. А истоки находятся в системе диктата политических структур, берущих начало в утвердившихся принципах всем руководить, опираясь на авторитет власти. Это давало определенным кругам определять, что нужно, что не нужно. Раз сложно, раз кому-то непонятно, лучше вообще не нужно. Отсюда жесткие тиски норм и стереотипов, нередко рожденных не старшинством мысли, а авторитетом положения. Кто-то заметил, что опасности руководящей неудачи, ошибки легче всего избежать запретом. Так было!»

Пожалуй, самое любопытное в этом суждении — фиксация безличности и безответственности власти, принадлежащей «определенным кругам» и претендующим на то, что они знают, «что нужно и что не нужно». Сегодня обнаружилось, что «определенные круги» имеют собственные имена, а их «знание» потребностей и интересов страны завело последнюю в трясину. Что же касается искусства Андрея Тарковского, то, вопреки всему, оно продолжает жить, более того, помогает людям обрести «второе дыхание», чтобы вывести свою страну из тупика. В чем же тут дело? На чем держится живучесть искусства, всечеловеческая сила художника? Из покаянного рассказа бывшего чиновника этого понять нельзя…

В условиях тотального подавления личности опаснее всего оказывалась верность творческого человека своей индивидуальности и призванию, свобода самопроявления таланта. Но художник свободен не абсолютно и не на анархический манер, не «вседозволенностью» своих желаний и намерений. Оборотная сторона свободы творчества, как давно уже выяснено,— высочайшая ответственность художника за судьбы мира и человечества, за все, что он несет людям в своем творчестве, за то, какие мысли и чувства внушает, какие нравы поддерживает, укореняет. Он конечно же ограничен в своей свободе, но сама эта ограниченность свободы должна быть результатом его свободного выбора. В этом весь фокус и драматизм проблемы.

Драму честного художника и мыслителя А. И. Герцен определил как невозможность писать то, что хочешь, и неспособность писать то, что можно. И с грустью, обобщая свой личный опыт, заметил: «Я верил в индивидуальность. И теперь думаю, что естественная смерть не придет, пока человек имеет что-нибудь выразить». С этого и начинается, видимо, противостояние мыслящего, талантливого человека и власти, чреватое конфликтом. Для одних он, когда вспыхнет, кончается «противоестественной» физической смертью до срока, для других — творческой смертью при жизни.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *