КРИТИКА ИСТОРИЦИЗМА

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Мы упоминаем о критических возражениях, направленных против этого типа историцизма, исключительно потому, что последние работы по теории познания австрийской школы, как представляется, упускают их из виду. Мизес был убежден, что рассматривать понимание (das Verstehen) как инструмент, позволяющий постичь смысл человеческой деятельности, означает воспринимать последнюю как нечто, находящееся за пределами «теоретической науки, чья цель состоит в выработке общезначимых принципов человеческой деятельности». Это приводит к непониманию того, что теория человеческой деятельности «логически предшествует истории» и того, что «не прибегая к аксиомам, которые считаются общезначимыми», невозможно понять ни ту, ни другую. Поскольку метод понимания (Versteheri) не предполагает существования теоретической науки о человеческой деятельности, он представляет собой «специфическое восприятие уникального и иррационального, интуитивное постижение исторически единичного, в противоположность абстрактному мышлению, которое обеспечивается рациональными методами».

Ответом Мизеса на предложенную историцистами теорию человеческой деятельности и на Verstehen стала праксеология. Она опиралась на логику и на общезначимые предпосылки человеческой деятельности и рассматривалась как «априорная категория» одного порядка с «принципом причинности». Так наука о человеческой деятельности стала теоретическим основанием социальной науки.

Позже Мизес вернулся к противопоставлению историцизма и праксеологии, уже проанализированному им в «Grund-probleme der Nationalokonomie», в трактате «Человеческая деятельность». Здесь Мизес подчеркнул жесткое различие между праксеологией, с одной стороны, и историцизмом и позитивизмом («иллюзорной социальной наукой, которая должна была заимствовать логическую структуру и модель ньютоновской механики») — с другой. Он продолжал настаивать на том, что главный тезис историцизма, согласно которому «логическая структура человеческого мышления претерпевает изменения в ходе исторической эволюции», подрывает возможность существования знания и рационального мышления, а с ними, естественно, и теоретической социальной науки.

Проблемы, связанные с историей и историческим знанием, являются центральной темой «Теории и истории». В этой книге Мизес развил тему эволюции социальных институтов, уже затронутую им в «Человеческой деятельности», и трансформировал праксеологию в основание для критики историцизма, сциентизма и марксизма. Его цель состояла в том, чтобы пересмотреть культурную историю Запада в свете негативного влияния этих научных школ на развитие теоретических социальных наук. В этой работе Мизес также проводит различие между историцизмом и философией истории (что представляет собой отход от позиций Менгера и Хайека).

Мизес также осуждал философию истории — понимаемую и как представление о том, что «Бог или природа или какая-либо иная сверхчеловеческая сущность провиденциально направляет ход событий к определенной цели, отличной от целей, к которым стремится действующий человек», и как источник суждений об истории — за то, что она мешала рождению теоретической социальной науки. Неслучайно такая наука появилась в XVII в., когда Смит и Мандевиль поставили под сомнение веру в провидение, управляющее ходом исторических событий, и начали рассматривать историю «с точки зрения целей, к которым стремятся действующие люди, а не с точки зрения планов, предписанных Богом или природой». Однако это не было однозначным процессом. Секуляризация христианской философии спасения привела не только к возникновению теоретических социальных наук, но и к появлению философии истории Гегеля, Конта и Маркса.

Из этой двусмысленной ситуации и родился историцизм. Мизес считал, что он возник как реакция на «социальную философию рационализма», а также из желания сохранить «существующие институты» или даже возродить уже упраздненные институты: «…в ответ на постулат разума историзм апеллирует к авторитету традиции и к мудрости ушедших веков». Однако его исходная консервативная ориентация оказалась неустойчивой; движение очень быстро приобрело антикапиталисти-ческий характер и превратилось в «дополнение к социализму и национализму». В отличие от Менгера, который отделял историзм/историцизм от исторической школы права, Мизес считал, что его возникновение связано с реакцией на рационалистические эксцессы английского Просвещения и с критикой американской и французской революций (что было близко и Менгеру, и Хайеку).

Однако больше всего Мизеса занимали не мотивации, лежавшие в основании реакции на Просвещение, а эпистемологическая доктрина историцизма.

Эта доктрина проявлялась:

  1. в вере в то, что, за исключением математики, логики и естественных наук, все остальные типы знания имеют своим источником историю;
  2. в убеждении, что «регулярность во взаимной связи и последовательности событий» отсутствует;
  3. в отрицании теоретической экономической науки и ее законов. Таким образом, и в этом случае центральной темой была эпистемология экономической науки.

Дискуссия сосредоточилась на намерении исторической школы создать историческую экономическую науку и на ее претензиях на то, что знания и экономическая организация различаются в зависимости от конкретной эпохи.

Может показаться странным то, что Мизес уделил так много внимания критике теоретически несостоятельной эпистемологии. Но это было вполне оправданным. Ведь Мизесу удалось обнаружить, что отрицание теоретической науки о человеческой деятельности и экономической науки, законы которой носят общезначимый характер и не зависят от специфики конкретной эпохи, является одним из оснований для веры в возможность существования социалистических организаций. Именно поэтому он рассматривал историцизм как один из источников социализма и интервенционизма. Соответственно, возможность существования социалистической экономики связывалась с доказательством историчности рыночной экономики и той теории человеческой деятельности, которая лежит в ее основе. Если бы удалось доказать, что теория субъективной ценности представляет собой всего-навсего одно из исторических воплощений экономической науки, то эта теория утратила бы свой общезначимый характер, открыв путь для других типов экономической организации.

Мизес вернулся к связи между историцизмом и исторической школой немецких экономистов в «The Historical Setting of the Austrian School of Economics». В этой брошюре он высказал идею о том, что эта связь возникла в результате восприятия экономистов классической школы и Милля как сторонников учения о том, что источником экономической теории является практический опыт. После того как эта интерпретация трансформировалась в отрицание общезначимости экономических теорем, и возникли условия для «спора о методах». Рассматривая мизесовскую интерпретацию «спора о методах», можно отметить, что его утверждение о том, что «Менгер находился под слишком сильным влиянием эмпиризма Джона Стюарта Милля, чтобы довести собственные взгляды до их логического завершения», является ярким свидетельством непонимания им эпистемологии Менгера и его стремления дистанцироваться от нее.

Другой интересный момент связан с осознанием политических следствий идеи исторической и культурной относитель -ности экономических и культурных институтов. Социальную философию исторической школы немецких экономистов действительно ожидало превращение в своего рода «государственный социализм», характеризовавшийся открытой враждебностью к рыночной экономике и ее политическим последствиям. Влияние этой философии на будущее Германии заставило Мизеса написать, что суть немецкой экономической науки воплощена в процессе, начавшемся «шмоллеровским обожествлением курфюрстов и королей из династии Гоген-цоллернов и завершившемся канонизацией Адольфа Гитлера Зомбартом».

Критика Мизеса была направлена прежде всего на эпистемологический аспект историцизма. В контексте истории идей его позиция относительно происхождения политических результатов историзма не кажется стопроцентно убедительной, поскольку историзм не носил исключительно социалистического и националистического характера. Однако то, что он ограничивает область своего анализа экономической методологией, привлекло внимание к значению теории субъективной ценности для методологической дискуссии. В эпоху Мизеса в этой дискуссии участвовали не только представители австрийской школы и исторической школы немецких экономистов, но и Виндельбанд, Риккерт, Дильтей и Вебер.

Итак, можно сделать вывод, что Мизеса интересовали последствия влияния экономической науки на другие теоретические социальные науки. Бесспорно, его картина дискуссии была односторонней. При этом его внимание было сосредоточено на эпистемологических и гносеологических аспектах историцизма в связи с их влиянием на историческое развитие. С этой точки зрения невозможно отрицать, что его предупреждение о политических опасностях, таящихся в предложенной историцистами концепции истории, продемонстрировало отсутствие элементов, заслуживающих размышления.

Однако прежде всего цель Мизеса состояла в том, чтобы пересмотреть социальные науки в свете праксеологии, которую он надеялся использовать в качестве основания и для каталлактики (учения об обмене), и для либерализма. Именно этот план заставил его, как и Хайека, сконцентрироваться на тех научных школах, которые имели наибольшее влияние на политический процесс. На кону стояло «возрождение» либеральной политической философии. Это было главной целью и Мизеса, и Хайека; оба стремились освободить либеральную политическую философию от оков ментальности, тем или иным способом связанной с историцизмом и позитивизмом.

Первым систематическим обоснованием хайековской методологии социальных наук можно считать работу «Сциентизм и изучение общества»; кроме того, в ней представлен свежий взгляд на критику Менгером историзма и «прагматизма» . Соединив историческую часть с критической оценкой направления, избранного социальными науками, Хайек привлек внимание к тому, что эти науки несут часть ответственности за поощрение распространения тоталитарной идеологии.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *