ИНТЕРВЕНЦИОНИЗМ И СУДЬБА ДЕМОКРАТИИ

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Еще до того, как симптомы разложения западной политической традиции стали проявляться в сфере права, они начали ощущаться в сфере социальной философии; это было связано с успехами того, что Мизес и Хайек называли интервенционизмом, этатизмом и «третьим путем». Если их суждения о социализме как об экономико-политической форме были лишены всякой неопределенности: они заявляли, что он вымостил путь к социализму, — то их точка зрения на последствия распространения этой ментальности была не менее категоричной. Доктрина интервенционизма утверждала, что существует такая реализуемая в форме экономической организации система экономического сотрудничества, которая не является ни социалистической, ни капиталистической.

Этот гипотетический «третий путь» представлял собой организацию, основанную на частной собственности, но с государственным вмешательством в права собственности в форме приказов и запретов.

Мизес не ограничился тем, что оспорил эффективность экономической организации такого типа. Он подверг сомнению саму возможность ее существования, показав, что теория субъективной ценности имеет силу не только в рамках рыночной системы, но и для любой экономической системы.

Этот аргумент постоянно фигурирует в работах Мизеса и представляет собой фундамент его критики интервенционизма. Рассматривая интервенционизм как продукт антикапиталистической ментальности, он видел в нем попытку преодолеть противоположность капитализма и социализма с помощью социальной модели со смешанной, экономикой, в которой сочетались бы достоинства этих систем при отсутствии их недостатков.

Таким образом, критика интервенционизма представляет собой один из аспектов осознания того, что основания науки об обществе и политической философии находятся под угрозой и что эту проблему невозможно решить, не используя открытий субъективистской экономики. С другой стороны, сам интервенционизм с его верой в возможность соединения социализма и капитализма выглядел бесплодным и слишком тесно связанным со старыми теориями. Его приверженцам не удалось понять, что, несмотря на то что проблема примирения этих систем может иметь смысл в контексте классической политэкономии, она не имеет смысла в рамках экономической системы, основанной на суверенитете потребителя.

Бесспорно, различные варианты интервенционизма (модели, стремящейся уладить чрезвычайно острые экономические, политические и моральные конфликты) смогли завоевать огромную популярность. Однако истина состоит в том, что он оставался прежде всего экономической политикой, т.е. попыткой решения проблем вне опоры на солидную теоретическую базу. Мизес и Хайек прилагали усилия для того, чтобы показать хрупкость его теоретических посылок и несовместимость его результатов с сохранением демократической системы.

В краткосрочном периоде Мизес и Хайек потерпели поражение в этой борьбе. То, что было задумано как одна из самых новаторских и радикальных «культурных операций» в сфере социальных наук, ошибочно приняли за жалобы старой гвардии, оплакивающей кончину «старого» либерализма и враждебно настроенной по отношению к «новому» либерализму, открытому к современным требованиям и социальным проблемам. В эпоху господства марксистской и «прогрессивной» культуры, ограниченность и грубость которой недалеко ушла от культурной атмосферы тоталитарных режимов, Мизес и Хайек увидели перед собой стену безразличия и столкнулись с остракизмом. Человека, который в начале 30-х годов был самым знаменитым экономистом после Кейнса, стали считать чуть ли не второразрядным публицистом.

Кроме того, что Мизес различал интервенционизм и социализм, он выделял два фундаментальных типа интервенционизма; по его мнению, оба были обречены на крах или на сползание в хаос из-за их претензий на то, что они способны достичь своих целей, пренебрегая универсальными, неизбежными и априорными законами экономической теории. Интервенционизм был современным воплощением идеи отождествления государства с Господом Богом и смешения воли и власти. Сводя экономическую науку к экономической политике, интервенционизм верил в возможность достижения своих политических и социальных целей посредством установления цен политиками, а не рынком. Его сторонники не понимали, что «демократия неразрывно связана с капитализмом. Она не может существовать там, где существует планирование». Таким образом, интервенционизм был приукрашенной версией иллюзорной веры в то, что система планирования может управляться демократически.

Мизес утверждал, что планирование и интервенционизм являются формами политического контроля, которые несовместимы с рыночной экономикой и демократией. Они представляют собой попытку поставить экономическую науку и законы рынка на службу этической цели: перераспределению доходов. Таким образом, интервенционизм — это не компромисс между социализмом и капитализмом, а отдельная система, чьи теории регулирования цен приводят к социализму.

Тем самым либерализм можно рассматривать как ответ на вопрос о том, чьи интересы — отдельных людей или правящей группы — должны господствовать в обществе. Разумеется, и те и другие способны ошибаться, но дело не в этом. С точки зрения Мизеса, главное — это выбор между «стихийной деятельностью каждого человека и монопольной деятельностью правительства»: между «свободой и всемогуществом правительства». Ведь за склонностью интеллектуалов к планированию скрывается намерение лишить людей власти принимать личные «субъективные» решения, чтобы направить их к тому выбору, который считают «объективным» интеллектуалы. Соответственно главной целью либерализма должна быть критика догмата о неизбежности всемогущего правительства.

Статьи, опубликованные в сборнике «Планирование ради свободы» («Planning for Freedom»), свидетельствуют о том, что Мизес стремился наделить выражение «планирование ради свободы» иным смыслом по сравнению с социально-экономическим планированием, которое надеется достичь свободы и равенства в материальном отношении. Планирование, как его представлял себе Мизес, должно быть направлено на снятие всех барьеров для личной свободы, поскольку именно она обеспечивает экономическое процветание. Его рассуждения в этом сборнике в основном представляют собой развитие его критических замечаний по поводу бюрократизации. Для описания судьбы процесса рационализации Мизес снова возвращается к веберовскому образу «стальной клетки», но в трактовке Мизеса речь идет не о судьбе в смысле «фатума», а о ситуации, из которой можно и нужно найти выход.

Феномен бюрократизации в это время занял центральное место на политической арене и стал классическим примером конфликта между личной свободой и бюрократическим государством.

Мизес считал, что с учетом всеобщего характера этого явления невозможно отделить объяснение феномена бюрократизма от объяснения феномена интервенционизма. Посредством последнего «тираническое правление безответственной и деспотической бюрократии» приходило на смену демократической системе, подчиняя жизнь граждан регулированию в виде постановлений и решений правительства (но — что существенно — не законов). Стремление к государственному контролю над экономической деятельностью и образованием выдавалось за лекарство от всех болезней, за неизбежный и благотворный ход истории. При отсутствии каких бы то ни было конституционных изменений источником легитимности нового регулирования в глазах государственных чиновников стала вера в то, что рост государственного вмешательства требуется для устранения социально-экономической несправедливости; тем самым они присваивали себе полномочия законодательной власти. Именно в этом причина отвращения бюрократов к рынку и свободному предпринимательству. С точки зрения Мизеса, из этого следовал вывод о том, что, в отличие от мнения тех теоретиков, которые желали убедить аудиторию что бюрократизм — лишь средство, с помощью которого капитализм стремится противостоять собственному упадку, на самом деле этот феномен представляет собой не естественный итог развития рынка, а инструмент для подготовки прихода тоталитарного государства.

С другой стороны, изучение бюрократии показывает, каким образом социалистические утопии скатываются к тоталитаризму. Ведь когда политикам доверяют установление искусственных цен, то результат оказывается таким же, как в плановой экономике, где отмена экономического расчета порождает сползание в хаос. Мизес считал, что в бюрократических системах также отсутствуют стимулы для выбора решения, наиболее удачного с экономической точки зрения, и эта их черта порождает растранжиривание ресурсов там, где можно было бы получить прибыль. Это, в свою очередь, приводит к сокращению возможностей для инвестирования, за что приходится расплачиваться уже будущим поколениям. Таким образом, бюрократизация общества — это не цена демократии, а скорее плата за отказ от нее, потому что бюрократизация подразумевает разрушение двух столпов демократии: «приоритета права и бюджета». Когда народ и его представители лишены власти решать, сколько денег и когда им потратить, и эта власть переходит к бюрократам, это означает, что началось сползание к режиму, который вряд ли можно считать демократическим. И хотя бюрократия может быть необходима для управления государством, главная задача, решению которой должно уделять внимание демократическое правительство для того, чтобы обеспечить собственное выживание, — это сдерживание бюрократической экспансии.

Таким образом, опасения Мизеса напоминают те, с которыми выступил Хайек в «Дороге к рабству». Оба предупреждали об опасности, связанной с ведением государственных дел в соответствии с принципами, отличными от рыночных, и предсказывали, что итогом может быть недемократическое государство. С точки зрения Мизеса, важнее всего было вернуться к вопросу о том, кто должен управлять демократическим обществом, и выяснить, какова вероятная сравнительная эффективность системы бюрократического регулирования и экономической свободы. Требовалось не допустить, чтобы решение экономических вопросов было доверено исключительно профессионалам, поскольку, если граждане не имеют возможности сформировать собственное мнение по ключевым вопросам, демократия становится невозможной.

Когда Хайек столкнулся с успехом новых концепций права и с интервенционистской политикой, вдохновлявшейся представлением о «социальной справедливости», он тоже обратился к изучению вопроса о судьбе демократии. То, что, вопреки ожиданиям, демократия «не стала надежной защитой от тирании и угнетения», в сочетании с «растущей утратой веры в демократию среди мыслящих людей» погрузило его в мрачные размышления. Хайек, исходивший из того, что демократия представляет собой «договоренность, которая позволяет большинству избавиться от несимпатичного ему правительства», не верил в возможность существования демократической политической философии. Однако демократия все равно имела неоценимую ценность; ведь, хотя она и не была идеальным политическим порядком, она была «разумным методом достижения приемлемых для общества политических решений» , «конвенцией». Ее недостатки проявлялись в том случае, если все это игнорировалось, и тогда демократия превращалась в «предлог для реализации эгалитарных целей». С точки зрения Хайека, не менее ложным было мнение, согласно которому предоставление большинству возможности контроля за деятельностью правительства является наиболее эффективным способом обойтись без конституционных положений, специально установленных ради того, чтобы ограничить полномочия исполнительной власти. Ведь в этом случае демократия утратила свою природу, т.е. перестала бы быть средством и превратилась бы в теорию политического режима с неограниченной властью большинства.

Таким образом, современное учение о демократии было симптомом разложения, и требовалась серьезная критика, чтобы попытаться возродить его первоначальный смысл. Нельзя отрицать, что отсутствие норм, ограничивающих полномочия большинства на использование принуждения, заставило Хайека высказаться о том, что он предпочитает «недемократическое правление в рамках закона неограниченному (и в силу этого по существу беззаконному) демократическому правлению». Однако центральной для него была убежденность в том, что без указанных ограничений демократия не в состоянии отражать волю большинства и что в силу этого ее можно будет использовать для «осуществления воли отдельных заинтересованных кругов, в совокупности составляющих большинство». Этот дефект носил врожденный характер, и Хайек, в отличие от многих, кто стремился «реформировать» теорию демократии, даже тех, кто критиковал ее перерождение в бюрократический режим, считал, что этот дефект можно исправить исключительно посредством возвращения к «методу», в основе которого лежит традиция либерального и рыночного конституционализма. «Великая трагедия» демократии состояла в том, что она доверила одному органу и контроль за исполнительной властью, и полномочия устанавливать то, что должно считаться «законом». Результатом стала «квазирелигиозная вера в то, что демократическое правительство будет исполнять волю народа», которая в реальности позволила исполнительной власти обходить законы.

Таким образом, демократия — это один из многих терминов, чье значение изменилось по сравнению с первоначальным. Изначально это слово «означало всего лишь, что та верховная власть, которая существует, должна принадлежать большинству или его представителям. Но о том, каков должен быть объем этой власти, речь вообще не шла». Из того, «что мнение большинства должно торжествовать, никак не следует, что его воля в конкретных вопросах должна быть неограниченной».

С этой точки зрения наделение народа или его представителей неограниченной властью представляет собой последствие стирания граней между мнением, волей и истиной, а также результат непонимания того, что человеческое знание ограничено. Эту опасность великие теоретики представительного правления пытались обойти с помощью теории разделения властей. Хайек предлагал с этой целью отделить номос от таксиса и дифференцировать полномочия двух представительных органов. С его точки зрения, из процесса формирования номоса должны быть исключены партии (которым следует заниматься «исключительно вопросами, связанными с конкретной волей, т.е. с удовлетворением частного интереса тех людей, из которых они состоят»). Этот процесс следует доверить не «представителям частных интересов, а представителям, отражающим господствующее в обществе мнение, людям, которые должны быть защищены от давления частных интересов». Хайек отмечал, что концепции «демократии и ограниченного правительства стали несоединимыми», и говорил о необходимости найти новое выражение для понятия «ограниченная демократия». Цель должна состоять в том, чтобы верховная власть по-прежнему была у «мнения демоса», но при этом «непосредственная власть большинства, его кратос» не должна иметь возможность совершать «неограниченное насилие по отношению к отдельному человеку». Ссылаясь на Локка, Хайек заявил, что «большинство должно править (<archein) посредством „установленных и действующих законов, вступивших в силу и известных людям, а не посредством импровизированных указов»»; он соединил demos и archein, назвав этот комплекс правил демархией (demarchy). Хайек считал, что демократию можно спасти, только справившись с ее (как полагают многие, врожденной) склонностью к перерождению в «тоталитарную демократию».

Перед той главой «Права, законодательства и свободы», где Хайек наиболее систематическим образом изложил свою модель конституции, он поместил эпиграф, взятый из Юма, который позволяет понять его намерения: «Во всех случаях было бы полезно знать, что есть самое совершенное^ этом роде, дабы мы могли как можно больше приблизить к нему какой-либо реально существующий строй или форму правления путем осторожных изменений и нововведений, с тем чтобы не причинить обществу слишком больших волнений».

Если этого недостаточно, чтобы оградить Хайека от обвинений в том, что он предал свои принципы и занялся «конституционной инженерией», можно дополнительно отметить, что его основное намерение состояло в том, чтобы стимулировать обсуждение конституционного опыта двух последних веков. Этот период характеризовался всеобщей надеждой на то, что отделения законодательной власти от исполнительной и судебной может быть достаточно, чтобы «подчинить и правительство, и индивида правилам справедливого поведения».

Но, как полагал Хайек, это были напрасные надежды. Их провал был воспринят как свидетельство ограниченности либерально-демократического конституционного опыта. Однако эту ограниченность можно было бы преодолеть, разработав конституционную модель, которая в «обычное время» обязывала бы индивидов «делать конкретные вещи исключительно в соответствии с признанными правилами справедливого поведения, созданными с целью определить и защитить частную сферу каждого». Одной из главных характеристик этой модели является фундаментальное условие: она должна «определять не функции правительства, но только границы его права на принуждение». Другой — идея «поручить разработку общих правил справедливого поведения иному представительному органу, нежели тот, которому поручено правление», и при этом формирующемуся иным образом.

Вслед за теоретиками представительного правления XVIII в. Хайек считал, что в законодательном собрании должны быть представлены не «фракции»: оно должно отражать «общее мнение о должном». Этой цели можно достичь, если прибегнуть к особой избирательной системе, которая обеспечит «независимость составляющих его представителей от групп особых интересов». Задача такого собрания должна быть конституционно ограничена «принятием общих законов» таким образом, чтобы «любое из его конкретных распоряжений не имело силы». Отличительной чертой этого собрания — своего рода палаты мудрецов, не чуждых размышлений о политической философии, — должна быть ее независимость перед лицом кипения страстей, изменчивой моды и требований толп, жаждущих удовлетворения своих потребностей. Разработка критериев и процедуры выборов должна быть направлена на предотвращение того, чтобы и этот орган стал очередной формой концентрации власти, а также на обеспечение того, чтобы естественный демократический процесс торга не принял эндемического характера.

Хайек стремился предотвратить «слияние законодательной и правительственной власти в рамках одного и того же органа», приводящее к такой концентрации полномочий, «которой в свободном обществе не должен обладать никто». Чтобы достичь этого результата, нужно наделить центральное правительство ответственностью за внешнюю политику и превратить региональные и местные исполнительные органы в «своего рода корпорации», конкурирующие друг с другом за граждан, выбирающих «наилучшее соотношение цены и качества». Власть правительства, в свою очередь, должна обеспечиваться принятыми законодательным собранием нормами, которые правительство не имеет права менять. По существу функции правительства должны сводиться к администрированию ресурсов, предоставленных ему для того, чтобы оно обеспечивало граждан различными услугами; при этом оно не должно иметь права устанавливать уровень налоговых поступлений для финансирования этих услуг.

Итак, по Хайеку, кроме законодательного собрания, должно существовать и «правительственное собрание», причем «государственные служащие, пенсионеры и люди, получающие государственные пособия», не должны иметь права принимать участие в его выборах. Наконец, картину должен завершать конституционный суд.

К этим предложениям Хайека подтолкнула необходимость противостоять влиянию «тоталитарно-позитивистской концепции» Бэкона и Гоббса и отразить атаку «конструктивизма, происходящего из картезианского рационализма». Дело в том, что между демократической теорией и либерализмом возникло противостояние такого рода, которое можно было преодолеть лишь с помощью конституционной формы, способной отличить «законодательные задачи от задач правительства», т.е. с помощью разделения «законодательного и правительственного собрания». Эту проблему нельзя было решить путем создания двух «собраний, подобных существующим ныне, просто наделенных иными полномочиями».

Перед лицом демократической практики, превратившей правительство в способ выражения «различных интересов конгломерата групп давления, чью поддержку правительство должно покупать раздачей специальных благ — ведь отказывая в том, что оно может дать, оно тут же утратит поддержку», Хайек обратился к проблеме сдерживания власти и развенчания политики. В связи с этим ему пришлось иметь дело с двумя главными политическими тенденциями современности. Первая — это склонность отождествлять «государство» и «общество» и признавать приоритет за государством, хотя и с оговоркой, что «общество создает, государство — создается». Вторая выражается в стремлении доверять любой выбор исключительно правительственной власти, что приводит к превращению политики «в бесконечную тяжбу за долю в общем пироге». В результате этого «хорошее правление» стало невозможным, слово «политика» превратилось в бранное, а разрыв между правителями и гражданами увеличился.

По мнению Хайека, необходимость конституционной реформы вытекает из осознания пределов демократической теории и ее возможных практических результатов. Тем самым в центре обсуждения оказались философские основания современной демократической теории, однако требовалось прояснение вопроса, что такое демократия: метод или ценность. Хайек воспринимал ее как метод и утверждал, что именно восприятие демократии как ценности и породило ее трансформацию в «тиранию большинства».

Даже если не учитывать всех этих соображений, то представление о демократии как о ценности все равно возникло в ином контексте по сравнению с тем, в каком оно стало применяться. Возможно, причиной неоднозначности этого представления и неожиданных последствий его использования было его происхождение как «коммунитаристского» понятия в сочетании с его использованием в «социетарном» контексте. В связи с этим представляется бессмысленным пытаться рационализировать демократию посредством отказа связывать ее негативные последствия с ее философской неоднозначностью и с последствиями приписывания абсолютной власти предполагаемому носителю суверенитета.

Заслуга Хайека состоит в том, что он объяснил, что эволюция понятия демократии тесно связана с ложными теориями человеческого знания.

Судьба демократии, по-видимому, связана с ее способностью отделять законодательную власть от исполнительной.

Именно в таком контексте следует рассматривать предложения Хайека относительно конституции либерального государства. В этих предложениях отразилось его беспокойство по поводу судьбы личной свободы в демократических системах, которое он выразил уже в «Дороге к рабству», книге, написанной в то время, когда судьба личной свободы оказалась в сильной зависимости от коллективистских идеологий. Тезис Шумпетера, что социализм является неизбежным итогом демократии, верен только в том случае, если демократия рассматривается как такая форма правления, для которой характерны постепенное расширение правительственного контроля над экономической и социальной активностью и отсутствие каких бы то ни было ограничений для власти большинства.

Непреодолимые различия между либерализмом и демократией не связаны с проблемой равенства и б©рьбой с привилегиями, они относятся к полномочиям государства и к принятию решения о том, кто должен править. Соответственно с философской точки зрения сосуществование этих двух традиций не является чем-то очевидным. Хотя представить себе либеральный метод, отказывающийся от демократического режима ради авторитарного, сложно, совсем нетрудно представить себе демократический режим, который отрекается от своих либеральных принципов и превращается в авторитарный. Принципиальная возможность существования демократии обеспечивается применением либерального принципа ограничения и разделения властей, а после этого — противостоянием напору интервенционизма, сопровождающегося ростом независимости бюрократического аппарата от демократического контроля.

Хайек опасался — и это дает ключ к одному из возможных прочтений его конституционных предложений, — что пороки конкретной концепции демократии могут в итоге дискредитировать и демократическую модель в целом. А это создает возможность для возникновения деспотического режима, чему может бесстыдно способствовать правящий политический класс ради того, чтобы избежать ответственности за совершенные ошибки. Поэтому Хайек всячески стремился к тому, чтобы процессы разложения цивилизации не оказались конечным выводом из теории правления, тем конечным выводом, которого опасалась и который предсказывала либеральная традиция.

Уже начиная с критики взглядов Ласки в «Дороге к рабству», работы Хайека можно рассматривать как анализ последствий одного конкретного подхода к пониманию демократии. Его анализ был особенно актуален в то время, когда теория демократии бахвалилась тем, что у нее есть единственно возможное решение проблемы наилучшего режима. Это происходило в отсутствие каких либо мер, направленных на исправление ее многочисленных дефектов.

Таким образом, возникла потребность вернуть термину «демократия» его первоначальное значение: метода принятия политических решений, мирной смены правителей, а также установления большинством общих норм, которые распространяются на всех, но не определяют того, что является правильным в конкретных случаях. Все указанные недостатки в сочетании с растущим вмешательством государства, прикрывавшегося своей ролью источника благ для различных социальных групп, превратили политику в процесс непрерывного торга, цель которого — распределение выгод между группами, причем распределение это меняется в зависимости от конфигурации большинства. То, что процесс принятия решений правительством стал зависеть от групп, требующих вмешательства в их пользу в обмен на голоса, означало наивысшую степень расцвета коррупции.

По мнению Хайека, происхождение этих тенденций связано прежде всего с успехами социалистической идеологии. Однако крах социалистического идеала оставляет нерешенным вопрос о том, как найти противоядие против столь долгого господства этого представления, которое, по-видимому, вросло в западную философию и культуру даже глубже, чем в ментальность и культуру тех, кто пережил непосредственный опыт социализма.

Следует поразмыслить над этим обстоятельством, прежде чем заявлять, что с крахом социализма идеи Хайека, как и идеи австрийской школы в целом утратили свое значение. На самом деле нечего сказать не либеральной, а так называемой «либеральной» критике социализма.

Точно так же имело бы смысл пересмотреть проблематику демократической теории в свете установленной Мизесом взаимосвязи между демократией и рыночной экономикой. Рассматривая демократию как единственный метод, способный удовлетворить субъективные ожидания и обеспечить их мирное сосуществование, Мизес полагал, что, поскольку в рыночной экономике производство благ подчиняется требованиям потребителей, то она представляет собой единственно возможную форму демократии.

В качестве доказательства безосновательности утверждения о существовании преемственности между либеральным капитализмом и тоталитаризмом Мизес подчеркивал тот факт, что в капиталистической системе «предприниматели и капиталисты являются слугами потребителей». С этой точки зрения подлинной демократией является рынок. Из представления о капитализме как об «экономической демократии», т.е. системе, в которой не производители, а потребители «решают, что и как должно быть произведено», вытекает представление о социальном статусе как о результате суждений потребителей, выраженных посредством механизма рынка. Мизес исходил из того, что если капиталистическая система признает лишь те привилегии, которые связаны с благоприятным мнением потребите -леи , в таком случае рынок становится инструментом социальной критики. Основание для предпочтения системы частной собственности всем остальным — в ее большей эффективности по сравнению с конкурирующими системами.

Гипотетическая противоположность либерализма демократии воспринималась Мизесом как результат неверного понимания смысла демократической конституционной формы. Согласно Мизесу, ценность демократии связана не столько с тем, что она основана на уважении к «естественным и врожденным правам человека», или с тем, что она представляет собой наиболее полное воплощение идеалов равенства и справедливости, а с ее способностью «поддерживать мир, избегать насильственных переворотов». С этой точки зрения демократия — это необходимое условие «достижения экономических целей», для чего «требуется мир», и в силу этого она совместима с либерализмом. «Сущность демократии не в том, что каждый пишет законы и управляет, а в том, чтобы законодатели и управляющие на деле зависели от воли народа, чтобы их можно было мирно заменить в случае конфликта». Демократия — это не «безграничное господство volonte generate», а метод достижения индивидуальных целей независимо от государства. Мизес писал, что «только в рамках либерализма демократия выполняет социальную функцию. Демократия без либерализма — пустая форма». Вместе с представлением о том, что государство основано на идее «политической мощи в чистом виде», Мизес отверг и представление о том, что для законодателя нет ограничений и он может поставить закон в зависимость от своей воли. В итоге он пришел к выводу, что основание демократии — «не результат политического компромисса или потворства релятивизму в вопросах мироустройства», как считал Кельзен, а в том, что ее природа требует «мирного развития государства».

Поскольку у демократии нет философского фундамента, источником ее легитимности, по мнению Мизеса, является то, что это единственная система, способная поддерживать социальный мир, который людям необходим, если они хотят достичь своих экономических целей. Демократия должна быть встроена в структуры либерализма и капитализма, поскольку это единственная система, способная подчинить интересы производителей интересам потребителей, причем к их взаимной выгоде».

Описанный Мизесом подход позволял сгладить противоречия между владельцами средств производства и потребителями, а ведь именно эти противоречия мешали классическому либерализму принять демократию. Даже претензию социализма на преодоление противоречий между капитализмом и демократией он рассматривал как порождение классической политической экономии, и поэтому эту претензию следовало изучать в соответствующем контексте.

Однако у разработанной Мизесом модели экономической демократии был один недостаток: она выводила порядок из удовлетворения индивидуальных потребностей. Она не предполагала различения между сферой удовлетворения субъективных потребностей, с одной стороны, и политической сферой — с другой, при том что последняя рассматривалась как гарантия формирования порядка, основанного на абстрактных правилах. На это обратил внимание Хайек, который процитировал следующий отрывок из «Теории и истории» Мизеса: «Конечным критерием справедливости является содействие сохранению общественного сотрудничества. Поведение, способствующее сохранению общественного сотрудничества, является справедливым, поведение, наносящее ущерб сохранению общества, — несправедливым. Не может стоять вопрос об организации общества на основе произвольных предвзятых представлений о справедливости. Задача в том, чтобы организовать общество для максимально возможного осуществления тех целей, которых посредством общественного сотрудничества стремятся достигнуть люди. Общественная польза — единственный критерий справедливости. Она является единственным ориентиром законодательства».

Затем Хайек констатировал, что он не вполне согласен с Мизесом. С его точки зрения, следовало изучить вопрос об изменении правил, а также «их последовательности или совместимости с целостной системой прочих правил, исходя из эффективности их вклада в формирование того же самого всеобъемлющего порядка, которому служат все остальные правила». Это требовало подхода, отличного от «рационалистического утилитаризма» Мизеса.

В целом подход Мизеса рассматривал демократию как систему сотрудничества, допускающую достижимость в рамках государства всех субъективных целей. Это приводило к снижению статуса политической сферы как места принятия решений о совместимости тех или иных конкретных ценностей с абстрактными ценностями, за счет которых обеспечивается существование порядка. Ограниченность такого подхода связана с тем, что в системе с ограниченными ресурсами может возникнуть затяжная борьба между частными целями и — вследствие этого — деградация системы.

Осознание этих рисков заставило Хайека отвергнуть идею, что можно основать демократию на предположении о релятивизме ценностей или на представлении об обществе и государстве, источником легитимности которых является возможность обеспечить эти ценности. Мизес, воспринимавший государство как непосредственный результат действия индивидуальных воль, мог оценивать личные цели исключительно с точки зрения их полезности для достижения каких-либо иных выгод. Однако не все индивидуальные выгоды полезны обществу; из этого вытекает необходимость различать личную и политическую сферу. Однако Мизес не проводил этого различия, так как считал, что общество должно быть организовано так, чтобы реализовывать те цели, которых собираются достичь отдельные люди с помощью общественного сотрудничества.

Несмотря на эти различия, Мизеса и Хайека объединяло недоверие к попытке демократической теории создать такую модель государства, где политические и экономические инс что это единственная система, способная поддерживать социальный мир, который людям необходим, если они хотят достичь своих экономических целей. Демократия должна быть встроена в структуры либерализма и капитализма, поскольку это единственная система, способная подчинить интересы производителей интересам потребителей, причем к их взаимной выгоде».

Описанный Мизесом подход позволял сгладить противоречия между владельцами средств производства и потребителями, а ведь именно эти противоречия мешали классическому либерализму принять демократию. Даже претензии^ социализма на преодоление противоречий между капитализмом и демократией он рассматривал как порождение классической политической экономии, и поэтому эту претензию следовало изучать в соответствующем контексте.

Однако у разработанной Мизесом модели экономической демократии был один недостаток: она выводила порядок из удовлетворения индивидуальных потребностей. Она не предполагала различения между сферой удовлетворения субъективных потребностей, с одной стороны, и политической сферой — с другой, при том что последняя рассматривалась как гарантия формирования порядка, основанного на абстрактных правилах. На это обратил внимание Хайек, который процитировал следующий отрывок из «Теории и истории» Мизеса: «Конечным критерием справедливости является содействие сохранению общественного сотрудничества. Поведение, способствующее сохранению общественного сотрудничества, является справедливым, поведение, наносящее ущерб сохранению общества, — несправедливым. Не может стоять вопрос об организации общества на основе произвольных предвзятых представлений о справедливости. Задача в том, чтобы организовать общество для максимально возможного осуществления тех целей, которых посредством общественного сотрудничества стремятся достигнуть люди. Общественная польза — единственный критерий справедливости. Она является единственным ориентиром законодательства».

Затем Хайек констатировал, что он не вполне согласен с Мизесом. С его точки зрения, следовало изучить вопрос об изменении правил, а также «их последовательности или совместимости с целостной системой прочих правил, исходя из эффективности их вклада в формирование того же самого всеобъемлющего порядка, которому служат все остальные правила». Это требовало подхода, отличного от «рационалистического утилитаризма» Мизеса.

В целом подход Мизеса рассматривал демократию как систему сотрудничества, допускающую достижимость в рамках государства всех субъективных целей. Это приводило к снижению статуса политической сферы как места принятия решений о совместимости тех или иных конкретных ценностей с абстрактными ценностями, за счет которых обеспечивается существование порядка. Ограниченность такого подхода связана с тем, что в системе с ограниченными ресурсами может возникнуть затяжная борьба между частными целями и — вследствие этого — деградация системы.

Осознание этих рисков заставило Хайека отвергнуть идею, что можно основать демократию на предположении о релятивизме ценностей или на представлении об обществе и государстве, источником легитимности которых является возможность обеспечить эти ценности. Мизес, воспринимавший государство как непосредственный результат действия индивидуальных воль, мог оценивать личные цели исключительно с точки зрения их полезности для достижения каких-либо иных выгод. Однако не все индивидуальные выгоды полезны обществу; из этого вытекает необходимость различать личную и политическую сферу. Однако Мизес не проводил этого различия, так как считал, что общество должно быть организовано так, чтобы реализовывать те цели, которых собираются достичь отдельные люди с помощью общественного сотрудничества.

Несмотря на эти различия, Мизеса и Хайека объединяло недоверие к попытке демократической теории создать такую модель государства, где политические и экономические институты отличались бы и от либеральной, и от социалистической и коллективистской модели. Мизес и Хайек рассматривали эту попытку как конечный итог развития этатистской и сциентистской ментальности, которая широко распространилась по мере того, как либерализм утрачивал популярность среди интеллектуалов. Они отрицали такой вариант, несмотря на то что многие представители политической науки рассматривали его как единственную альтернативу успехам социализма. Мизес и Хайек считали, что эта модель способна углубить социально-экономические проблемы, а также опасались, что она может оказаться еще более упорной и изощренной разновидностью тоталитаризма, чем коммунизм или нацизм.

И снова на горизонте замаячил уродливый призрак: снова возникло желание создать иную политическую, экономическую и социальную форму по сравнению с либеральным капитализмом. Австрийцы уже распознали это желание в идеологической программе исторической школы немецких экономистов и дали его критический анализ. Популярности этой попытки способствовало отвращение интеллектуалов к обществу, в котором их социальный статус зависел от рынка, к обществу, в котором они лишились своих традиционных привилегий. Это стало причиной их враждебности к рынку и того упорства, с которым они стремились создать иную модель, отличную от «иррационального и вульгарного» рынка.

Отношение Мизеса и Хайека к интервенционизму составляет лишь один аспект их критики конструктивизма. Та же самая критическая установка заставляла их тратить массу энергии на борьбу с идеями Кейнса. С их точки зрения, теории Кейнса были наиболее удачной попыткой создать политическую экономию для обоснования интервенционизма. Они сразу поняли, что эти идеи могут — умышленно или нет — породить последствия, резко отличающиеся от того, ради чего они первоначально формулировались. Таким образом, даже сам Кейнс, несмотря на колоссальное влияние его идей в период с 1930 -х по 1980-е годы, это всего лишь пример определенной ментальности, хотя, может быть, и наиболее выдающийся. Неслучайно его идеи имели успех в тот исторический период, когда либерализм пользовался наименьшей популярностью, а интервенционизм находился в апогее политического, социального и экономического господства.

Поскольку интервенционизм представлял собой слияние идеальных элементов социализма и либерализма, он поставил перед собой цель отразить наступление марксистского социализма и создать новую политическую, экономическую и социальную модель, которая должна была послужить фундаментом для демократии. Однако, несмотря на все его успехи, попытка превратить интервенционизм в фундамент демократии и интерпретировать его не как эмпирический компромисс между либерализмом и социализмом, а как третью фундаментальную политическую форму опиралась на слабые и шаткие теоретические предпосылки. Мизес и Хайек тщетно пытались привлечь внимание к возможным последствиям увлечения интервенционизмом для политических институтов и личной свободы, а также к тому, что экономику нельзя рассматривать как инструмент для достижения моральных и политических целей.

Таким образом, демократические режимы представляют собой продукт кризиса политической философии, продолжающегося с начала XX в. В наше время этот кризис продолжает остро ощущаться, несмотря на исчезновение с исторической и теоретической сцены социалистической модели, оплотом против которой должен был служить интервенционизм, не склонный пренебрегать демагогией, когда она могла пойти ему на пользу. Никакого однозначного решения пока не найдено, и пересмотр тезиса, утверждающего, что государству следует вмешиваться в экономическую и социальную сферу для того, чтобы обеспечить реализацию субъективных ожиданий, сегодня актуален как никогда. Не менее важно сегодня критически отнестись к идее, что государство имеет право на вмешательство без учета тех последствий, которые субъективные ожидания могут иметь для общей системы норм и их стабильности, и что единственным критерием государственного вмешательства является техническая возможность удовлетворения ожиданий. Необходимость пересмотреть этот подход подтверждается тем, что такого рода исполнение ожиданий, может порождать порядок только в том случае, если ожидания оцениваются на основании правил поведения, которые могут стать универсальными; у государства и политических структур может не быть квалификации, требующейся для такой оценки. Иными словами, в данный исторический момент результатом редукции правления до уровня представительства интересов может стать исключительно организация; подобная редукция неспособна породить порядок.

Пересмотр доминирующей роли политики с опорой на ставшую популярной в наши дни хайековскую критику понятия политики (и прежде всего — понятия демократии) больше нельзя откладывать. Так или иначе, политика больше не может претендовать на место самой важной области теоретических социальных наук и рассматриваться в качестве самого полного запаса знаний.

С этой точки зрения предложенная Мизесом модель экономической демократии представляет собой радикальную схему, в которой демократия выступает в качестве инструмента, обеспечивающего совместимость индивидуальных целей и возможность их достижения без вмешательства государства. Эту модель можно интерпретировать как теоретическое представление такой формы демократии, которая неспособна мутировать в «демократическую бюрократию». Однако критические возражения Хайека предполагают, что демократической теории требуется более глубокое переосмысление, чем предложенное Мизесом, соединившим ее с субъективистской экономикой.

Кризис теории демократии также подтверждает верность тезиса австрийской школы о том, что базовой противоположностью между политическими моделями является противопоставление «стихийного порядка» — «организации», номосатаксису. Кроме того, он явлется доказательством утверждения австрийцев о том, что демократия — это метод, а не модель, альтернативная по отношению к либерализму и социализму.

Однако делегитимация этатистской интервенционистско-демократической модели никоим образом не решает проблему ее популярности. Но с учетом того, что время, когда призывы сплотить ряды вокруг меньшего зла могли опираться на соображения уместности и осторожности, кончилось, встает вопрос о необходимости пересмотра той модели, которую только что упомянутые мотивы позволили возвести в ранг единственно возможной. Разумеется, ни Хайек, ни тем более Мизес не планировали возвращения к системе политических понятий, в которой не было бы понятия демократии; они даже не рассматривали такого варианта. Так исказить их позицию можно только если пренебречь тем, что в основании их политической философии и их представлений о наилучшем политическом порядке лежит теория субъективной ценности. На самом деле их вклад в политическую философию прежде всего связан с тем, что они настаивали на необходимости пересмотра понятий государства, правительства, права и демократии в контексте открытий теории субъективной ценности.

Прежде всего они стремились показать, что поскольку выражение «социальная справедливость» с точки зрения субъективистской экономики не имеет смысла, то у интервенционизма нет raison d’ etre. Они утверждали, что поскольку интервенционизм стремится помешать ценам и доходам функционировать в качестве индикаторов социальной полезности и носителей информации, то он вынужден либо приписывать этим индикаторам политическую ценность, что дает операторам рынка ложные стимулы и вводит их в заблуждение, либо возрождать теории «справедливой цены» и «справедливой ценности». Из этого вытекает, что интервенционизм нельзя рассматривать как усовершенствование рыночной системы. Напротив, его следует оценивать как отдельную систему, которая определенно не приводит к экономической демократии; интервенционизм возникает в результате попытки интеллектуалов или социально-политических групп, использующих преимущества своего доминирующего положения, использовать рынок в качестве инструмента для сохранения политического или социального господства.

Мизес и Хайек сразу поняли, что речь может идти о прелюдии к новой разновидности рабства. В данном случае рабство будет результатом кризиса легитимности, который постигнет политическую власть из-за того, что она не в состоянии удовлетворить все требования. Сначала власть может исходить из равенства всех ценностей, от которых, таким образом, будет требоваться лишь совместимость с постоянно расширяющейся экономической системой. Но рост экономики несовместим с уничтожением механизма цен, генерирующим необходимую информацию; кроме того, для экономического роста требуется достаточное накопление капитала, что, в свою очередь, несовместимо с политикой перераспределения доходов согласно критериям так называемой «социальной справедливости». На этом этапе можно придумать два решения. Во-первых, политико-бюрократический класс может создать систему выбора из всех потребностей нескольких приоритетных. Во-вторых, из некоторого числа социальных групп можно сформировать большинство, объединенное общим интересом сохранения приобретенных привилегий. Ни то, ни другое решение не совместимо с подлинными демократическими идеалами.

Однако эти обстоятельства не смогли помешать превратному истолкованию политической философии Мизеса и Хайека как выражения ностальгии по идеализированному прошлому. В результате современная политическая мысль в течение длительного времени лишала себя концептуального аппарата, необходимого для правильного понимания феномена тоталитаризма. В силу тех же самых причин она не могла постичь природу деградации демократических режимов в направлении корпоративизма, несмотря на то что эта деградация сводила демократию к избирательной системе, лишая ее всякого влияния на политику правительства и контроля над его деятельностью. С этой точки зрения как предостережение о возможных последствиях интервенционистской политики, вдохновленной идеей «социальной справедливости», под которой имеется в виду «распределительная справедливость», их работы представляют собой фундаментальные тексты, необходимые для понимания нашей эпохи.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *