ХАЙЕК

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

§ 3. ХАЙЕК

В «Конституции свободы», опубликованной в 1960 году, Хайек систематически изложил проблемы политической философии в форме трактата о наилучшем режиме, который представляет собой один из самых значительных программных текстов либерализма в XX в. Кроме того, эта книга является поворотным пунктом в бывшей до тех пор оборонительной — и не всегда успешной — войне либерализма против марксизма и интервенционизма.

§ 3. ХАЙЕК

В «Конституции свободы», опубликованной в 1960 году, Хайек систематически изложил проблемы политической философии в форме трактата о наилучшем режиме, который представляет собой один из самых значительных программных текстов либерализма в XX в. Кроме того, эта книга является поворотным пунктом в бывшей до тех пор оборонительной — и не всегда успешной — войне либерализма против марксизма и интервенционизма. Хайек стремился пересмотреть философские основания и историю либерализма и прежде всего снабдить его экономической теорией, которая дала бы объяснение тому, что произошло со времен классиков.

«Конституция свободы» также знаменует переход Хайека на позиции зрелого эволюционизма в отношении к социальным явлениям и институтам. Неслучайно в этой книге он еще раз повторил, что «свобода — не естественное состояние, а продукт цивилизации», возникший «не в результате умысла» или сознательного плана. Хайек выделял две традиции либерализма: «одну — эмпирическую и несистематическую и вторую — спекулятивную и рационалистическую; первая основана на истолковании стихийно возникших и не до конца понятых традиций и институтов, вторая стремится к построению утопии, несмотря на то что ни одна такая попытка успеха не имела». В условиях абсолютного господства второй традиции и ее практических результатов Хайек стремился настоять на положительной оценке первой традиции, поскольку был убежден, что это может стать средством от бед нашего времени.

По мнению Хайека, первым обязательным шагом к возрождению либерализма должен был стать возврат к учениям Мандевиля, Юма, Смита, Фергюсона и Менгера о роли разума и происхождении институтов. Открытие того, что институты представляют собой «результат человеческой деятельности, но не человеческого замысла», позволило этим мыслителям «постичь, каким образом институты и мораль, язык и право развивались в ходе процесса кумулятивного роста» и каким образом в ходе того же процесса «развивался и обретал способность успешно действовать человеческий разум». Хайек стремился подчеркнуть, что эта традиция — истинная либеральная традиция — отличается от картезианского индивидуализма с его представлением о «независимо и антецедентно существующем человеческом разуме, который изобрел институты». Однако ее нельзя отождествлять с верой в то, что «гражданское общество создано неким мудрым законодателем или первоначальным «общественным договором», в которой Хайек усматривал источник тоталитарной демократии».

В намерения Хайека не входило оспаривать тот факт, что критическое использование разума придало ускорение развитию европейской цивилизации. Он просто хотел обратить внимание на предостережение, заключенное в словах Монтескье о том, что «сам разум тоже нуждается в границах». В глазах Хайека, «конструктивистский рационализм» был «незаконным и ложным преувеличением одного характерного элемента европейской традиции», несмотря на то что в список представителей этого направления входили такие фигуры, как Платон, Декарт, Гоббс, Руссо, Гегель, Маркс и отцы позитивизма. Он, без сомнения, был наиболее важной философской традицией Запада — но не единственной. Параллельно с этой доминирующей традицией всегда существовала иная, с меньшими претензиями, и именно на ее основе возник либерализм. К этой традиции Хайек причислял, кроме уже поименованных авторов, Аристотеля, Цицерона, Фому Аквинского, а из современных ему философов — Поппера, основателя «критического рационализма». Некоторые мыслители, испытавшие влияние Руссо и французского рационализма, занимали особую позицию; среди них Хайек называл Гумбольдта, Канта, Бентама и английских утилитаристов.

Достоинство этой намеренно упрощенной классификации в том, что она подчеркивает противостояние двух традиций и политические последствия этого. Если у нее и есть недостаток, то он не в том, что она чрезмерно проста, а в том, что Хайек недооценил немецкую философскую традицию, представителям которой он отводит лишь второстепенные роли в обеих философских школах. Это косвенно свидетельствует в пользу того, что австрийская школа представляет собой отдельное явление и от немецкой культуры, и от немецкой политической и социальной философии. Но этот вопрос не слишком интересовал Хайека, поскольку главной его целью было еще раз продемонстрировать, что кризис конструктивистско-рационалистической традиции невозможно и неправильно считать кризисом политической философии Запада.

Такая трактовка истории и предназначения западной политической философии вышла на передний план в статье «Либерализм». В ней Хайек подчеркивал, что разделение двух основных традиций является насущной необходимостью. Он утверждал, что сознательное или бессознательное переплетение их компонентов привело сначала к постепенному угасанию первоначального духа либерализма и в конце концов к его закату. Истощенный дискуссиями о его природе и основаниях, либерализм не смог дать адекватный ответ своим критикам. Связав себя с конкретной трактовкой классической политической экономии, он подвергал себя риску разделить ее судьбу.

В том, как Хайек трактовал историю либерализма, проявилось его стремление показать, что если концептуальное ядро либерализма останется нереализованным, то он либо трансформируется в нечто принципиально другое, либо просто исчезнет. По сравнению с этим не очень существенно то, что эту трактовку можно также рассматривать как попытку Хайека найти историческую легитимацию для собственного либерализма. Нельзя не согласиться с Хайеком, когда он говорит, что возрождение либерализма было бы невозможно без теории субъективной ценности и без соединения шотландской теории социальных институтов с теорией Менгера. Нельзя также отрицать, что именно Хайек успешно соединил эти две теории. Кроме того, он предпринял важнейшую попытку очертить теоретическое ядро либерализма, отделив его от других движений, присвоивших это имя. Тем современным ему версиям «либерализма», которые игнорировали открытия австрийского маржинализма, ничего подобного сделать не удалось.

Хайек сделал частью теоретического фундамента либерализма — наряду с концепцией свободы и естественных прав, теориями суверенитета и разделения властей и проблемами равенства и справедливости — также теорию стихийного порядка и обновленный подход к соотношению либерализма и демократической традиции. Самое важным было определение центральной идеи либеральной доктрины, т.е. той аксиомы, из которой выводятся все «либеральные постулаты». Такой идеей для Хайека было его убеждение, что «можно ожидать более успешного решения проблем общества, если не опираться на использование уже имеющихся знаний каждого человека, а поощрять процесс обмена мнениями между людьми, который создает новое, лучшее знание. В ходе общего процесса обсуждения и критической оценки экономическая свобода не менее важна, чем интеллектуальная. Ведь «разум выбирает цели человеческой деятельности, их достижение зависит от доступности средств, а экономический контроль, дающий власть над средствами, одновременно дает власть и над целями».

Таким образом, либерализму было необходимо понять, как связаны общее благополучие и индивидуальный эгоизм. Это было нужно не для того, чтобы положить в основание либерализма представление о «естественной свободе», согласно которому любые социальные ограничения представляют собой умаление личной свободы; либерализму требовалось создать стимулы для возникновения и прогресса институтов, обеспечивающих гарантии жизни, свободы и собственности и направляющих личные усилия людей на общественно полезные цели. В задачи либерализма не входила защита laissez faire; его целью скорее была защита права на критическую оценку функций и границ государственного вмешательства, предназначенного, с этой точки зрения, не столько для увеличения общественного блага, сколько для защиты от общественного зла.

Таким образом, ценность свободы состоит «в основном в том, что она создает возможности для возникновения того, что не было запланировано». Однако Хайек вовсе не считал традицию неизменной и абсолютно не утверждал, что «те, кто создал институты, были умнее нас»; его либерализм питался убежденностью в том, что «итог экспериментов многих поколений воплощает больше опыта, чем тот, которым может обладать любой отдельно взятый человек».

Хайек использовал непредсказуемость результата, к которому могут привести личные действия участников процесса, а также принцип равенства перед законом, чтобы подчеркнуть общие черты «традиционного либерализма и демократического движения» и провести различие между либерализмом и демократией. Он не считал, что их цели совпадают, и не разделял мнение о том, что демократия вытеснила либерализм в историческом или философско-политическом отношении. Если либерализм утверждал, что полномочия государства должны быть максимально ограничены, то демократическая теория, по мнению Хайека, провозглашала, что единственным ограничением должен быть принцип большинства: «либерализм — это доктрина о том, чем должен быть закон, а демократия — доктрина о способе определения того, что будет законом». Либерализм разделял принципы демократии только в том смысле, что он соглашался с «правлением большинства как методом принятия решений». Главный недостаток демократической теории связан с тем, что она «была сконструирована в расчете на некое идеально однородное сообщество, а затем использовалась для тех крайне несовершенных и часто произвольно выделенных образований, какими являются реально существующие государства». В силу этого «она не является конечной или абсолютной ценностью, и ее следует судить по ее результатам. Вероятно, она представляет собой наилучший метод достижения конкретных целей, но сама по себе она целью не является».

Соответственно Хайек занял критическую позицию по отношению к той разновидности демократической риторики, которая произвела переполох в политической философии своими заявлениями о том, что проблема наилучшего политического порядка должна быть решена теорией демократии. Это привело к стиранию границ между одним из типов политического режима и политической философией, а также к слиянию двух этих концепций, в результате чего концепция демократии превратился в нечто неопределенное и расплывчатое. Кроме того, Хайек не мог согласиться с тем, что политический философ должен ориентироваться на мнение большинства, а его роль должна сводиться к роли чиновника, исполняющего волю большинства. Он призывал к автономности и независимости политической философии, утверждая, что ее задача состоит в демонстрации «возможностей и последствий общего действия» и в разработке «таких ориентиров для политики в целом, до которых большинство еще не додумалось». Иными словами, либеральная политическая философия — это «искусство делать, казалось бы, невозможное политически возможным».

Хайек не просто обобщил уже известные проблемы, присущие взаимоотношениям демократии и политической философии. В период, когда гегемонией на политическую рефлексию обладала эмпирицистская и позитивистская политическая наука, низведшая функцию политической науки к подтверждению «фактов», он привлек внимание к тому, что задачей политической философии является «выбор между конфликтующими ценностями». Политический философ «не может позволить себе уподобиться ученому-позитивисту, ограничивающемуся демонстрацией положения вещей и запрещающему себе обсуждать вопросы должного». Такое уподобление превращает политическую философию в идеологию легитимации сложившейся демократической модели. Соответственно историческая модель политического режима ошибочно воспринимается как философская модель наилучшего режима.

Все это означает, что политический философ должен находиться на равном удалении и от власти, и от демоса, критически относясь и к той, и к другому. Часто главная услуга, которую может оказать демократии политический философ, заключается в «противостоянии воле большинства», а не в попытке предоставить демократии философское оправдание. На самом деле при демократическом режиме именно непопулярность его взглядов является свидетельством серьезности его позиции и значимости его роли. «Он должен доказать свою компетентность, настаивая на тех соображениях, которые большинство не хочет учитывать, и на тех принципах, которые большинство считает неудобными и раздражающими». Самая серьезная угроза, которую должны иметь в виду политическая философия, демократия и свобода, это недооценка опасностей, возникающих из-за того, что правителям поручают достичь конкретных целей.

Возрождение либеральной традиции было связано также с необходимостью переопределить обязанности государства. По этому вопросу позиция Хайека отличается от позиции сторонников «минимального государства», которая часто понимается как приватизация государства. Хайек, напротив, считал, что государство в первую очередь выполняет функцию охраны порядка, а, кроме этого, выполняет также иные функции, необходимые для существования «великого общества», в тех случаях, когда они недостаточно вознаграждаются и не могут обеспечиваться рынком. Это не означало возвращения через черный ход торжественно изгнанного интервенционизма;

скорее, речь шла о признании того, что рынок, как и любое произведение человека, не способен решить все проблемы.

Таким образом, либерализм Хайека был так же далек от интервенционистской демократии, как и от консерватизма. Сам Хайек в статье «Почему я не консерватор» (которая является постскриптумом к «Конституции свободы») ясно объяснил это, опираясь на различение, впоследствии подробно рассмотренное в «Праве, законодательстве и свободе», где он защищал каталлактику как не финалистический, а открытый всему новому социальный порядок. При этом он снова отталкивался от переворота, совершенного субъективистской экономической теорией, обнаружившей зависимость места отдельных людей и социальных групп от происходящего на рынке. Однако те, кто бросает Хайеку обвинение в консерватизме, не учитывают этого и в итоге рисуют весьма неточную и неверную картину того, что представляет собой его социальная философия.

В статье «Почему я не консерватор» консерватизм определяется как «закономерная, вероятно, необходимая, и бесспорно распространенная установка, направленная против радикальных изменений». Эта политическая установка противоположна либерализму, который «не враждебен эволюции и переменам; и там, где стихийный процесс изменений был задавлен государственным контролем, он требует значительных перемен в политике». Поэтому либерализм не является такой социальной философией, которая стремится «сохранить вещи в их неизменном виде»; с его точки зрения, «большая часть человечества острее всего нуждается в том, чтобы избавиться от всех преград для свободного развития».

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *