Теория опыта Канта Глава 16. Система критического идеализма (продолжение)

Кант ясно высказался о том, что эмпирический идеализм ввиду априорности чувственного созерцания, открывающего интеллектуальное созерцание, подтачивается в корне. «Подлинный идеализм, — говорит Кант в приложении к «Пролегоменам», -имеет всегда мечтательные устремления, да и не может иметь никаких других; цель моего идеализма состоит лишь в том, чтобы понять возможность нашего априорного познания предметов опыта, — задача, которая до сих пор не только не была разрешена, но даже не была и поставлена. А тем самым падает весь мечтательный идеализм, который всегда (как можно обнаружить уже у Платона) заключал от наших априорных познаний (даже от геометрических) не к чувственному, а к другому (именно интеллектуальному) созерцанию, так как им в голову не приходило, что можно посредством чувств созерцать также a priori» (Bd. IV. S. 128. [Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука. С. 201.] Сравните все приложение к «Пролегоменам». «Образчик суждения о к). Из этого положения явствует полное осознание значения трансцендентального идеализма, который, имея основой априорную форму научной чувственности, называется «формальным» идеализмом.

В первом издании «Критики» Кант называет свой идеализм «трансцендентальным» и противопоставляет его «эмпирическому», в котором различаются «догматический» и «скептический». Напротив, в «Пролегоменах», которые во многих местах предотвращают опасность появившихся неправильных толкований трансцендентального идеализма и смешения его с эмпирическим, это прежнее определение принимает определяющее для всего дальнейшего развития идеалистической мысли выражение: «критический» идеализм является «формальным» и в подобном рассмотрении противопоставляется эмпирическому как «материальному». Кроме того, это определение включается во второе издание «Критики» с замечанием: «В некоторых случаях, по-видимому, во избежание недоразумений лучше пользоваться этим, а не приведенным в тексте выражением» (В. S. 519). На основе этого различия, наконец, во введении «Опровержения идеализма» материальный идеализм делится на «проблематический» Картезия и «догматический» Беркли (В. S. 274); в то время как картезианский в приведенном месте «Про-легомен» называется еще и скептическим.

24. Вернемся теперь к поставленному нами ранее вопросу: каково научное отличие эмпирического реализма от идеализма? Различие запечатлено в априорном созерцании. Лишь категория единственно не обусловливает предмет: чистое созерцание, в совершенно равной мере, является формальным условием опыта. Формальный идеализм есть то, что отличает трансцендентальное от эмпирического и подготавливает эмпирический реализм.

Но другое, сложное размышление становится сейчас вновь значимым. Разумеется, предмет требует чистого созерцания, в котором он как бы «дан». Но существует ли он в этом малом представлении, в одном лишь малом явлении? И не заключается ли это в самом понятии явления — быть явлением чего-то?

Правда, сейчас вопрос о соответствующем представлению предмете имеет другой смысл. Предмет, который мы отличаем от восприятий, чьим «содержанием» он лишь является, перестает быть реальным в чувственном явлении, так как реальное в пространстве, материю мы уже достаточно знаем как «некоторую форму или способ представления» (A. S. 385) . Вопрос о том, как может «находящаяся вне нас совершенно инородная причина» вызывать внутреннее представление внешнего предмета, больше не ставится. В этом вопросе мы принимаем явления за реальное, за причину наших представлений, поэтому образ влияния этой причины не может быть объяснен. Но общая трудность возникла в результате реалистического гипостазирования материи. Трансцендентальный вопрос — это вопрос о том, как может думающий субъект вообще иметь внешнее созерцание?

И этот вопрос допускает только одно решение, которое ограничено тем, что объясняет возможность опыта, и именно как науки, а не как способа и метода получения опыта: пространство в качестве метода созерцания является априорной формой чувственности и вместе с этим формальным условием опыта. Если вопрос его единственно возможной направленности подменяют методической ценностью способа познания, то он утрачивает всякий смысл. В этом отношении Кант говорит: «На этот вопрос ни один человек не способен дать ответ, этот пробел нашего знания никогда не может быть заполнен, его можно только обозначить, приписывая внешние явления трансцендентальному предмету, который составляет причину этого вида представлений, но о котором мы ничего не знаем и никогда не будем иметь никакого понятия» (A. S. 393). Это — вопрос о сознательности (Bewli|3theit).

Между тем, если и первый продукт проекции нашего пространственного способа представления, сама материя, дается только как «определенный способ представления», то она всегда будет «способом представления о неизвестном предмете». Но так как этот неизвестный предмет равен «х», то вся реальность кажется извлеченной из своего последнего убежища; ни в своей самости, ни в мире вещей нет так называемого твердого положения, на которое могло бы опереться человеческое знание. Формальный идеализм угрожает разуму самым опасным скептицизмом. Он уничтожает не только материальный мир, но и подтачивает основание, из которого эмпирический идеализм, согласно его необоснованному утверждению, позволяет выступить реальности. Если предмет, чье явление эмпирическое, должен быть трансцендентальным объектом равным «х», то явление, согласно этой деградации производящей причины, становится видимостью. Это возражение, отвергаемое во многих местах самим Кантом и, тем не менее, многократно повторяемое, должно быть точно взвешено, чтобы защитить от него критический идеализм.

Особого внимания заслуживает то, что Кант жестко возражал против этого упрека. Этот упрек является поводом постоянного спора, источником заблуждения. О том, насколько сложно ликвидировать этот источник заблуждения, Кант говорил неоднократно, но полагал, что все же таким путем его можно выявить. Это — тот самый «психологический антагонизм», который описывает Шиллер: «он, ввиду того, что основан на радикализме и внутренних движениях души, производит между людьми раскол худший, чем могла бы вызвать случайная ссора… он не позволяет философу, даже если тот совершил все возможное, убедить других целиком и полностью». Кант «совершил все», и все же он выглядел недооцененным. Его гуманность позволяла ему подозревать в своих противниках добрую волю. «После этой-то необходимой поправки приводят возражение, основанное на непростительном и чуть ли не преднамеренном извращении, будто мое учение превращает все вещи чувственно воспринимаемого мира в простую видимость». А пятнадцатью годами позже он пишет в «Антропологии»: «Вот почему я через внутренний опыт всегда познаю себя только таким, как я себе являюсь; часто это положение злонамеренно извращали так, будто оно говорит: мне только кажется (mihi videri), что я имею те или иные представления или ощущения, да и вообще, что я существую» Отличие между явлением и видимостью (игра немецких слов «Erscheinung» и «Schein». — В.Б.) состоит в различии между трансцендентальным феноменализмом и мистическим скептицизмом.

Кантовское опровержение ограничивается подчеркиванием заблуждения: видимость может вызываться чувствами, в то время как лишь в суждении рассудка явление может стать видимостью. Чувства представляют нам, что планеты движутся то вперед, то назад, в чем нет ни истины, ни видимости; она является доброму «Беркли», потому что то, что есть лишь явление чувства, он заранее превращает в реальность. Между тем реальное одновременно является основным понятием механистического мышления. Чувства как таковые имеют, в лучшем случае, только формы чистого созерцания. Если мы сегодня говорим о разочаровании в чувствах, то это происходит с той же погрешностью, которая вообще заключается в истине чувств, отстаиваемой материалистами. Это — не априорность чувств, с которой должны быть связаны другие формальные условия опыта.

Очень важно это возражение о видимости привести в нужном месте: оно не подходит в качестве довода против теоретического понятия эстетики. Только во взаимодействии понятий и суждений опыта одно представление становится представлением кажущегося, а другое — объективно-действующего. Но даже если мы проясним эти взаимосвязи и именно в них обнаружим видимость, то будет ли и после этого тот же самый «протест лаконичным и ярким настолько, чтобы показаться даже излишним»? Усиление вопроса, если таковое происходит со стороны категорий, должно быть теперь измерено.

25. Предмет «дается» в чувственности и «мыслится» через категорию. Если он дан только в пространстве, то он — пустой «призрак»; если он мыслится только в категории, то он — «лишь мыслительная форма»; в обоих случаях — без какого-либо содержания. Если мы задаем вопрос в эстетике: как нам добраться до предмета? — то нас обнадеживают категории; если мы спрашиваем в логике: как может быть дан предмет? -то нас отошлют к априорному созерцанию пространства. Но в нем он — лишь явление. Если бы в категории он получил настоящую глубокую основу, то он был бы, таким образом, явлением реального. Но так как предмет, который мы искали и устанавливали вне категории, возникает только вследствие самой категории — через понятия реальности, каузальности и субстанции, следовательно, он может считаться только трансцендентальным объектом равным «х», то теперь возражение звучит следующим образом: так как вещь в себе является лишь местом рождения синтетических единств, то в конце концов все же имеется предмет, поскольку он мыслится категорией, — не собственно предмет явления, но только видимость явления. Со стороны действительной вещи в себе он мог бы быть явлением, должен ли он со стороны трансцендентального объекта равного «х» называться видимостью?

Источником данного понятия о предмете является недостающее вещи в себе, независимо от нашего представления, не говоря уже о том, что он зависим только от состояния научного опыта. И если потребность в суверенной вещи должна быть удовлетворена конечным способом, то ее, разумеется, невозможно будет достичь. Поэтому эмпирический идеализм с похвальным благоразумием опирается на «непосредственное самосознание». Соответственно этому, право критического идеалиста отклонить эти полученные выводы, должно измеряться решением, к которому могло бы прийти, со своей стороны, и противоположное воззрение.

Cogito ergo sum не должно быть ключом, так как любой опосредованный опыт является, конечно же, видимостью. Поэтому следует проверить, действительно ли непосредственное самосознание, в котором должна заключаться гарантия абсолютной реальности представлений, позволяет себя считать таковым, каким оно само себя необоснованно полагает: непосредственным. Атака критического идеализма направлена на то, чтобы доказать положение эмпирического идеализма, как возникшее из заключения.

Принимая во внимание это доказательство, Кант отличает скептический идеализм в качестве «благодетеля человеческого разума» от догматического. Упреки первого против непосредственного восприятия материи подготовят точку зрения, что все наши восприятия, и внутренние не менее, чем внешние, основываются на непосредственном сознании лишь настолько, насколько они являются только сознанием того, что присуще нашей чувственности. То Я, за которое цепляется эмпирик-идеалист, как и эмпирик-материалист за материю, так же мало имеет общего с вещью в себе, как и с материей. Это явилось бы только «подтасовкой гипостазированного сознания», когда бы я считал единство в синтезе мыслей ощущаемым единством в субъекте этих мыслей. «Однако простота представления о субъекте вовсе не есть знание о простоте самого субъекта» (A. S. 355) . Но если нет никакого самосознания, из которого эмпирический идеалист мог бы черпать непосредственную достоверность той реальности, каковой он в своем разоблачительном характере как первоначальный реалист наделил эмпирические вещи, то нет и никакого спасения для абсолютистов как в идее, так и в материи, как в трансцендентальном субъекте равном «х», так и в трансцендентальном объекте равном «х».

Чисто интеллектуальное Я является «формальным условием связи моих представлений», поскольку имея содержание, многообразие чувства лежит в основе самосознания. Итак, непосредственное сознание самости, скорее, является сознанием данного во внутреннем созерцании многообразия, которое не требует заключения, так как оно дано нам в чистой форме; но, разумеется, только «дано», при этом оно может оставаться «призраком». Если мы теперь для того, чтобы из призраков получить предметы, применим категории к явлениям нашего чувства, то они станут явлениями неизвестного нечто (Etwas), о чем можно лишь делать заключения, но что не может быть непосредственно воспринято. «Наоборот, трансцендентальный идеализм может быть вместе с тем эмпирическим реализмом, или, как говорится, дуализмом (Dualist), т.е. может допустить существование материи, вовсе не выходя из области самосознания и не признавая ничего больше, кроме достоверности представлений во мне, т.е. cogito, ergo sum. В самом деле, трансцендентальный идеализм считает материю и даже ее внутреннюю возможность только явлением, которое вне нашей чувственности вовсе не существует (nichts ist); поэтому для него она есть только вид представлений (созерцание), называемых внешними не в том смысле, будто они относятся к предметам, внешним самим по себе, а в том смысле, что они относят восприятия к пространству, в котором все внеположено, тогда как само пространство находится в нас.

В пользу этого трансцендентального идеализма мы высказались уже в самом начале своего исследования. Поэтому при нашем учении / нет никакого затруднения / в том, чтобы признать, что существование материи доказывается простым свидетельством нашего самосознания точно так же, как и существование моего Я как мыслящего существа. <…> Узнавать путем умозаключения о действительности внешних предметов я в такой же мере не имею нужды, как и узнавать этим путем о действительности предметов моего внутреннего чувства (моих мыслей), так как и те и другие предметы суть не что иное, как представления, непосредственное восприятие которых (сознание) есть вместе с тем достаточное доказательство их действительности» (A. S. 370).

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.