Теория опыта Канта Глава 16. Система критического идеализма (продолжение)

В приведенных положениях имеется новое доказательство систематической гармонии, которая существует между первым и вторым изданием «Критики». «Опровержение идеализма» содержит не что иное, как то, что было сказано здесь в паралогизмах первой разработки (К. Фишер, напротив, утверждает: «Это было ложным направлением, которое он избрал во втором издании «Критики»» (Geschichte der neueren Philosophie 2. Aufl. Bd. III., S. 430, 478 ff.) Однако в третьем издании в отдельно изданном введении к 5-му тому (S. 59-75) под названием «Kritik der Kantischen Philosophie» К. Фишер на свой манер определил свою позицию. Это изложение так основательно искажает Канта, как если бы Кант издавался после Фишера. «Противоречие», которое Фишер обнаруживает в понятии материи, могло бы быть названо литературным недоразумением. В паралогизмах материя называется представлением, потому что в таком виде она может представиться идеалисту, который исходит из априорности чувственности. В «Опровержении идеализма», напротив, речь идет об эмпирическом идеалисте, который не признает многообразия созерцаний в качестве априорного условия. Поэтому это основное чувственное условие приводится им под объединенным выражением постоянного в душе. Эти рассуждения служат особой полемической цели; но в то же время во втором издании они приходятся к месту. Потому что только на основании трансцендентальной диспозиции реализм защищен как наука. Трансцендентально материя есть и остается представлением; однако трансцендентально материя является представлением ничуть не равным образом, как cogito внутреннего опыта, как Я эмпирического идеализма. Cogito и Я являются «лишь формой связи представлений»; но материя есть данное в чистом созерцании содержание представлений, на котором единственно и исключительно могло бы быть воздвигнуто Я.). Здесь отчетливо видно, каким образом Кант обращает острие своей критики против эмпирического идеализма. Слова в начале первого примечания к доказательству эмпирического реализма показывают, куда направлено опровержение. «Из приведенного доказательства видно, что / оружие, употребляемое идеализмом/, с еще большим правом может быть обращено против него» (В. S. 276). Если следует избежать лишь видимости, которую непосредственное самосознание может не заметить, то реальность полностью спасена. Если же, напротив, видимость хотят исключить из того способа, когда явление как бы отражается известным предметом, тогда все усилия напрасны. Видимость остается, но, вероятней всего, станет означать явление.

26. До сих пор наша тактика в борьбе против эмпирического идеализма была лишь оборонительной. Эта борьба будет продолжаться до тех пор, пока в трансцендентальном объекте во внимание приниматься будет только отрицательный момент. «Поэтому самый строгий идеалист не может требовать, чтобы мы доказали, что нашим восприятиям соответствуют предметы вне нас (в точном смысле слова). В самом деле, если бы подобные предметы существовали, то они все же не могли бы быть представляемы как существующие вне нас, так как существованием вне нас предполагается пространство, а действительность в пространстве как нашем представлении есть ничто иное, как само восприятие» (A. S. 375). Однако это соотношение в критико-познавательной оценке обеих точек зрения изменится, если мы обратим внимание на позитивное содержание неизвестного нечто.

Тем, что коперниканская критика позволила распознать истинное движение предмета вокруг духовных методов, она одновременно открыла основу природного феномена, а именно то, что мы общий коррелят наших чувств и нашего рассудка превратили в абсолют природы. И этот феномен нашего мышления оказывается настолько ес

тественным, что он, хотя и изучен, все же сохраняет обманчивую видимость. Так же как вопреки Копернику, но согласно нашим чувствам всегда движется солнце, такой же остается и трансцендентальная видимость абсолютного предмета, хотя мы знаем точно, что она проистекает из форм нашей самости. Принимая во внимание возможность опыта, мы осознаем ее как «природное свойство» чувства созерцать внешнее; точно также мы осознаем ее как природу рассудка давать синтетическое единство в предмете. Отсюда неизбежный процесс, в котором взаимодействуют категории второй и первой аналогий. Нам настойчиво внушается снисходительность. «Впрочем, чисто умопостигаемую причину явлений вообще мы можем назвать трансцендентальным объектом просто для того, чтобы иметь нечто соответствующее чувственности как восприимчивости» (В. S. 522). Но рассудок освобождается от чувственных границ, чтобы через интеллектуальное созерцание присоединиться к новой чувственности. Так из головы и через голову ноумен дорастает до феномена.

Однако этот ноумен при своем рождении получил метку отрицания: только в «отрицательном» значении ноумен может быть приемлем. В то время как мы абстрагируемся от способа созерцания, плодотворного только в научном опыте, и даем волю схематическому упражнению рассудка, ноумен выдумывается. Но в то же время, когда мы видим «предел», который тот должен преодолеть, мы также постигаем и то, что он не может выйти за рамки своей отрицательной природы. «Учение о чувственности есть вместе с тем учение о ноуменах в отрицательном смысле, т.е. о вещах, которые рассудок должен представлять себе без отношения к нашему способу созерцания, т.е. /не как / явления, а как вещи в себе, причем, однако, он понимает, что в случае такого обособления [вещей от чувственности] он не имеет права применить к ним свои категории» (В. S. 307). Итак, «предел» становится «границей», потому что эта вещь в себе «должна» мыслиться, и все-таки быть отделенной от предмета опыта. Если бы вещь в себе настаивала на своей видимости, на том, что она, так как мыслится, должна была бы быть и созерцаемой, то она была бы понятием нашего предела, поскольку эту договоренность нельзя установить. Напротив, если вещь в себе мыслится как систематическое единство, как законченное понятие, то изображение в созерцании избегает понятия безусловного. И, таким образом, осуществляется взаимосвязь бесконечного с конечным в вещи в себе; хочется сказать: конечное ограничивается в бесконечном.

Ноумен является «пограничным понятием». Этим определением заканчиваются все возражения, которые повторил и Ф.А. Ланге, и которые проистекают из той мысли, что причинность, значимая только для явлений, стала бы значимой и по отношению к установлению вещи в себе.

Напротив, Кант отказывает ноумену даже в ценности объекта: «Нельзя также считать ноумены подобным объектом мышления… понятие ноумена не есть понятие объекта; оно [выражает собой] только неизбежно связанный с ограничением нашей чувственности вопрос: не существуют ли предметы, совершенно независимые от наших чувственных созерцаний» (В. S. 344). Но в «вопросе» ноумен вновь приобретает позитивность, которую он в качестве вещи вынужден был потерять. Тем не менее задача ограничения явлений не совпадает с задачей их объективации в законах. «Идеи», в которых проводится ограничение, не являются законами, в которых осуществляется объективация.

Конечно, исходя из сравнительной точки зрения, вещь в себе можно превратить в высшее понятие мышления, специализациями которого явились бы все без исключения основные понятия научного мышления. Вещь в себе могла бы, соответственно, мыслиться в качестве всеобщей задачи, толкование которой для специальных проблем составляет содержание критики познания. И, наконец, исходя из подобного воззрения, философию вообще, как учение о «границах чистого разума» можно было бы назвать учением о вещи в себе, так как характеристика значений вещи в себе как механического закона и синтетического основоположения или как регулятивной идеи цели, есть пестрое содержание критической философии. В охране границ этого понятия, как позитивного, так и негативного, показывает себя система трансцендентального идеализма, которая свое единство находит в связи обоих направлений, включающих в себя задачу вещи в себе: защита науки и оправдание нравственного учения.

Система критического идеализма исполняет духовное повеление своего основателя. Система возникает в различении математического естествознания и метафизики морали. И завершается в мысли: что asylum ignorantiae [убежище невежества] предела может быть перевоплощено в форум познания границы. Критическая система оправдывает, с одной стороны, «гордость человеческого разума» — науку, и делает, с другой стороны, «непостижимость» нравственного закона как такового постижимой: «больше этого уже нельзя по справедливости требовать от философии, которая стремится в принципах дойти до границы человеческого разума». Понятие границы установило для вещи в себе ее позитивное значение в качестве идеи, в двойном значении принципа цели.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.