Материалы к понятию контекста

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Итак, о самых разных темах — искусствоведении или истории книги, библиографоведении (науки о библиографии) или теории библиофильства — можно сказать, что каждая из них порождается особым интересом, соответствующей точкой зрения и фиксируется в соответствующем контексте обсуждения, включающем, в частности, множество публикаций по данной теме. То же самое можно тогда сказать и о книговедении в целом: может быть, небесполезно помыслить его не как «комплексную науку о книге», а как выражение некоего специфического взгляда на книгу и книжное дело, который фиксируется во множестве известных публикаций. В чем может состоять специфика этого взгляда (если мы отказываемся от его трактовки как научного) — другой вопрос, с которым надо разбираться отдельно.

Таков один ход мысли, приведший меня к идее контекста. Возможно, что этот ход не состоялся бы, если бы параллельно с ним не разворачивался второй, связанный с наблюдениями за совместным существованием и развертыванием разных точек зрения и контекстов обсуждения одних и тех же «объектов». Здесь происходит неконтролируемая экспансия одних контекстуальных представлений в ущерб другим. Такова, например, картина, открывающаяся при взгляде на контекст (или пространство) культуры и соответственно на книжную культуру (и/или культуру книги?). Точно так же, как наука вытеснила из нашего сознания альтернативные возможности организации мысли о книге, здесь наблюдается чудовищная гипертрофия культурного контекста, или «пространства культуры», куда, ничтоже сумняшеся, помещают любые связанные с книгой системы и организованности.

Это явление объясняется, я думаю, очень распространенной и столь широкой трактовкой пространства культуры, при которой оно (как еще недавно — в марксистской идеологии — пространство экономики) покрывает все контексты, о которых говорилось выше, да вообще едва ли не все мыслимые. Фактически книга, а заодно и связанные с ней деятельности (в частности, библиофильство) представляются как существующие в пространстве культуры. «Библиофильство как феномен культуры» стало вообще расхожим штампом. Характерно в этом смысле содержание сборника Института Славяноведения РАН «Книга в пространстве культуры» (М., 2000). Вспоминаю именно о нем, поскольку его содержание идеологически аргументировано в редакционном предисловии к сборнику. Вообще же таких примеров можно привести сколько угодно: это уже, наверное, характеристика нашего менталитета.

Мы очень легко жонглируем словами «пространство культуры», «культурно-историческое пространство», «пространство духовной жизни», нередко употребляя их в качестве синонимов. Между тем я вслед за М. Бахтиным (1986) говорил бы о пространстве культуры и пространстве (духовной) жизни как о совершенно разных и даже противостоящих друг другу пространствах. (Здесь приходит на память замечательный афоризм Э. Ионеско (1992. С. 200): культуру творят ее враги, причем (добавляю от себя. — М.Р.) творят, естественно, не в пространстве культуры, а в пространстве духовной жизни.) Пространство истории — нечто третье, а что касается культурно-исторического пространства, то это очень сложное «кентаврическое» образование, с которым нужно еще специально разбираться. При всей ставшей уже притчей во языцех дискуссионности понятия культуры я все же возьму на себя смелость положительно утверждать, что книжные магазины — в отличие, скажем, от правил торговли — находятся не в культуре, а на улицах городов; моя библиотека — в отличие от содержания хранящихся в ней книг — не в культуре, а в моей квартире; библиофильство же вовсе живет в пространстве, категориально противостоящем культуре, — в пространстве мышления и деятельности. Сказанное резко и жестко ограничивает понимание пространства культуры, но для меня оно только тогда и приобретает смысл.

Все это очевидно при том функциональном понимании культуры, с которым я работаю, а именно, при понимании культуры как системы норм, эталонов и образцов, обеспечивающих воспроизводство деятельности и образа жизни (Щедровицкий, 1995. С. 50). Следует специально подчеркнуть, что такая трактовка культуры вовсе не противоречит традиционному пониманию ее содержания (или — в рамках системного подхода — материала) как продукции творцов/врагов культуры: художников, мыслителей, ученых, а напротив, обогащает его. Я не хочу навязывать это свое понимание читателям, но думаю, что было бы все же полезно ограничить наши представления о культуре, как минимум, разделяя пространство культуры и пространство «жизни»: в противном случае это слово просто теряет определенное значение и расплывается в облаке возможных смыслов, закрывающем собой все другие возможности. Но тогда лишается смысла и разговор о контекстах, который базируется как раз на разграничении множества разных контекстов.

Я, кстати, не первый, кто обращает внимание на эту экспансию культуры. Так, А. Иванов говорил недавно о пережитом нами даже «конспирологическом» увлечении культурой как таковой, следовавшим за смешением культуры с духовной жизнью еще в советское время (Русский журнал, 2004). Применительно к своей теме -истории книжной культуры, — в сущности, о том же писал недавно В.И. Васильев (2004. С. 5): «…термин «книжная культура» в подавляющем числе публикаций употребляется … нередко без всякого смысла, когда книга (или статья) имеет в заголовке термин «книжная культура», а ее содержание никакого отношения к названному направлению не имеет…» (Другой вопрос, что при этом подразумевается под «книжной культурой»: в данном случае я бы говорил о культуре книги.) При всем этом книга в контексте (или пространстве) культуры — тема, несомненно, достойная специального обсуждения, но я не буду ее развертывать: здесь мне важно лишь жестко противопоставить контекст культуры контексту коммуникации (а равно издательского дела, библиофильства или любой другой деятельности).

Следует учитывать и еще одну опасность: неконтролируемую экспансию историзма, которая потенциально может поглотить даже культуру. Я имею в виду развертывание исторического (скорее, впрочем, псевдоисторического) дискурса при неопределенности онтологических представлений об объекте, история которого обсуждается. Здесь необходимо соблюдать некое равновесие, нарушение которого грозит формированием «истории неведомо чего». (Надеюсь, что настоящий контекст избавит меня от обвинений в антиисторизме, с которыми мне пришлось столкнуться при обсуждении проблематизирующего замысла музея СССР, который я предлагал отличать от банального музея истории СССР .)

Таковы, повторю, резоны, приведшие меня к идее контекста. Можно понимать их так, что далее нам придется говорить, во-первых, о различении и разведении — в противоположность смешению и склеиванию — контекстов вообще, и, во-вторых, о понимании контекстов науки и культуры в особенности. При этом я рассматриваю науку как одну из форм организации интеллектуальных занятий, а культуру как особое пространство, куда помещаются их возможные результаты (Рац, 1999). Однако в ходе этих размышлений я понял, что двигаться дальше будет трудно, поскольку указанного в начале словарного значения слова «контекст» совершенно недостаточно для движения по намечаемому пути.

Контекст — термин свободного пользования. Само по себе это не плохо и не хорошо, но ничуть не мешает выработке соответствующего понятия. Для начала я ограничусь некоторыми ситуативными соображениями. В качестве преамбулы к ним в придачу к словам М. Бахтина, вынесенным в эпиграф, по поводу получужого пока «контекста» можно добавить, что «мы еще не узнали от него всего, что оно (это слово. — М.Р.) нам может сказать, мы вводим его в новые контексты, применяем к новому материалу, ставим в новое положение, чтобы добиться от него новых ответов, новых лучей смысла и новых своих слов…» (Бахтин, 1975. С. 158). Но все это одна, «языковая» сторона дела, когда новые смыслы возникают — или мы их образуем — в практике словоупотребления (именно эта сторона дела интересует Бахтина). Другая, деятельностная сторона связана с новациями в употреблении означаемого — в отличие от означающего — в мире поступков, в мире (внеязыковой) деятельности, столь же богатой смыслами, как и тексты речи.

Если бы «контекст» обозначал некую «вещь», сказанное было бы понятно без комментариев. Но, поскольку контекст — всего лишь абстракция, полезно выяснить, о какой (внеязыковой) деятельности здесь может идти речь. В подобных обстоятельствах не всегда легко четко различить высказывание и действие, речь и внеязы-ковую деятельность. Между тем это важно, хотя бы потому, что говориться может одно, а делаться при этом совсем другое. Высказывание (вовсе не обязательно перформативное) в подобной ситуации часто оказывается действием: достаточно вспомнить о квалификационных оценках. (Простейший пример — оскорбление словом.) Как правило, внеязыковая и языковая (речевая) деятельности сливаются в единый поток, в котором можно выделить противоположные берега (молчаливые действия и бездейственные словеса), но мейнстрим находится между ними. Классическим примером такого рода практики служит политика, но я думаю, что философия или наука — примеры, по-своему не менее выразительные. (Не помню, кому принадлежит тезис, высказанный как по заказу, для того чтобы привести его в этом месте: «Для того чтобы узнать что-то новое, надо сделать что-то новое»).

В частности, подобная коллизия может обсуждаться и на материале книговедения. Если я, например, утверждаю, что предметные области вроде истории и социологии книги, традиционно толкуемые в качестве научных дисциплин, могут пониматься «всего лишь» как различные контексты обсуждения книги, то для специалистов это отнюдь не просто слова. В зависимости от собственной позиции книговед примет этот тезис как вызов, как безумную идею (в духе известного высказывания Нильса Бора), как (не)научную гипотезу или как-то еще, но, надеюсь, не как риторические упражнения: для книговедения в нынешнем его кризисном состоянии это слишком серьезно. Здесь я, естественно, вынужден ограничиться словесной стороной дела; вторая, деятельностная сторона остается до поры до времени в тени, но напомнить об ее существовании мне казалось необходимым.

Это тем более важно, что сказанное легко оборачивается и в план замысла настоящей статьи: то, что я пишу, обозначено на экране (или на бумаге), но что я при этом делаю? Замысел статьи мог строиться в двух полярных ориентациях: в поиске и экспликации обозначаемого — денотата «контекста», существующего «за кулисами слова» в практике речевого общения; либо в проектном подходе, нацеленном на построение соответствующего понятия с учетом перспектив его будущего употребления. В начале статьи бегло говорилось о принятии проектной ориентации, но теперь я могу, во-первых, противопоставить ей аналитическую, обозначив тем самым возможности выбора, а, во-вторых, уточнить собственную установку. Как видно из всего сказанного выше, она оказывается проектно-аналитической (искусственно-естественной). Иными словами, хотелось бы использовать словарные значения, рафинировать и концентрировать смыслы «контекста» из речевой практики, но вместе с тем, наметить контуры будущего понятия «контекст», которого в «природе», за кулисами слова вовсе нет: его приходится строить искусственно.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *