Материалы к понятию контекста

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Вспоминая после — и с учетом — этого отступления словарное значение «контекста», я бы сказал, что идея контекстуалъности соединяет несоединимое. Я имею в виду две совершенно разные, но одинаково важные формы мыслимости частного и частичного: с одной стороны, эта идея указывает на отношение части и целого (текста и контекста), с другой — на принципиальную односторонность любого контекста, как минимум, напоминающего о возможности иных (контекстов). Здесь и теперь идея контекстуальности возникла у меня — вопреки обычной ее трактовке, связанной с восполнением текста до некоторой полноты и целостности, — как вариант частности и частичности, едва ли не как противоположность идеи целостности.

Поясню эту интерпретацию, которая может показаться странной. Хорошо известны категории части и целого, не менее известны (хотя и в более узком кругу) представления о целом и его проекциях, в частности, об объекте исследования и его научно-предметных срезах. Более расплывчаты наши представления о различии объекта и предмета вообще (хотя об этом писал в своих знаменитых «Тезисах о Фейербахе» еще К. Маркс), о различных точках зрения, соответствующих акцентах или фокусировках при обсуждении и описании тех или иных явлений. Вот в таком ряду у меня и всплывает идея контекста как задающая некий частный и заведомо не исчерпывающий «вид» объемлемого «текста». Причем это все метафоры: «вид» может обозначать не только вид, но и понимание или знание; «текст» — вовсе не обязательно текст в буквальном смысле. Но указание на определенный контекст, повторю, всегда предполагает существование иных контекстов, в которых интересующее нас явление будет выглядеть, осмысливаться и пониматься иначе. В данном случае суть дела, связанная с множественностью возможных контекстов, состоит в обязательной частности, неисчерпанности чего-угодно, взятого в том или ином контексте.

Напоминая еще раз о словарном значении «контекста», подчеркну момент, для нашей темы кардинально важный, — хотя о нем доступные мне словари уже молчат: в отличие от физической среды существования тех или иных объектов контекст -это всегда (независимо от темы и характера объемлемого текста и обозначаемого им) контекст мышления и деятельности. Причем это может быть непосредственно мышление и деятельность (того или иного типа: например, научное исследование, проектирование, экспертиза или законотворчество), либо их производные: культура, история, жизнь как личная, так и общественная ( Я сознательно говорю о человеческой жизни как производной от мышления и деятельности: этим она для меня отличается от биологического существования.). Говоря о контексте в широком значении, мы и корень текст в слове контекст автоматически толкуем в деятельностном смысле. Например, обсуждая книгу в контексте общения, мы будем говорить об ее содержании и оформлении как результатах определенных деятельностей (и условиях других), но о физических ее характеристиках вспомним в последнюю очередь. И напротив, если речь идет о существовании книги в условиях повышенной влажности, говорить о «контексте» нам и в голову не придет.

Понимаемый таким образом контекст не привязан жестко к объемлемому «тексту»: он в большей мере определяется объемлющей деятельностью и может меняться в зависимости от позиции и точки зрения действующего субъекта (в частности, автора или реципиента, если речь идет о тексте в узком значении). Как уже говорилось, одну и ту же вещь можно обсуждать в разных контекстах. Благодаря этому «контекст» напоминает о «ситуации», но все же ситуация обсуждения и его контекст коренным образом различаются. Говоря о ситуативном контексте, надо иметь в виду, что в ситуацию попадают (и ее формируют) субъекты — в данном случае участники обсуждения, — а контексты относятся к идеальным объектам, т.е. к (обсуждаемым) объектам, живущим в мышлении и деятельности. Одинаково нелепо говорить о ситуации, в которой находится объект, или о контексте, объемлющем субъекта. При этом обычно в определенном контексте или в связи с ним проявляются такие вещи, как ракурс (рассмотрения), сторона (дела), (предметный) срез, аспект (Как следует из примечания 4, пусть и в неявном виде, все это присутствует в любом тексте.).

Я вообще хотел бы предостеречь от натурализации контекстов: контекст — понятие функциональное, ситуативные контексты сами по себе и независимо от нас и нашей деятельности просто не существуют. (Другое дело, что в культуре существуют разнообразные организованности мышления и деятельности, которые мы можем использовать в этом качестве.) Вопрос в том, какое место в деятельности они занимают, и какие функции выполняют, или — с другой стороны — как мы их используем. Мой тезис по этому поводу может показаться странным, однако, я считаю, что обращение к тем или иным контекстам, выбор, прояснение или построение соответствующих (выполняющих эту функцию) организованностей — должны мыслиться как момент нашего самоопределения в ситуации. Похоже на то, что предмет моего интереса фиксируется непосредственно в теме и тексте обсуждения, а ситуация, в которой я определяю свой интерес и свою позицию, проецируется в контекст обсуждения.

Возьмем простейший пример: можно обсуждать «Евгения Онегина» в контексте творчества Пушкина, в контексте истории русской литературы, русской жизни первой трети XIX в. и т.д. Выбор контекста осуществляется в зависимости от того, кто и зачем это делает, какие коммуникативные задачи при этом решаются. Разумеется, картины творчества Пушкина, истории русской литературы или русской жизни первой трети XIX в. существуют в культуре, но существуют как знания — в некоторой объективированной форме, а отнюдь не в качестве и не в форме контекстов обсуждения «Евгения Онегина» (или «Медного всадника»). Эти картины, а точнее, их содержание перерабатывается в контексты критиками, комментаторами, историками, теоретиками литературы и т.д., причем у всех них контексты будут разными, хотя материал они могут использовать один и тот же. Применительно к комментированию об этом профессионально точно написал А. Рейтблат (2004): «Принято считать, что комментарий призван пояснить текст. Это пояснение осуществляется путем включения текста в более широкий контекст: исторический, литературный, философский и т.д. Комментатор обращается к другим текстам и пытается дополнить круг знаний читателя, чтобы он смог полноценно воспринять произведение».

Таким образом, выстраивание контекстов оказывается средством коммуникации критиков, литературоведов, историков с читателями «Евгения Онегина». Обращаясь к соответствующим контекстам, читатель, со своей стороны, может значительно обогатить собственное понимание «Онегина». Контекст выступает в качестве одного из важнейших посредников-медиаторов коммуникации и наших действий вообще (Идея опосредованного — орудиями и знаками — действия принадлежит Л.C. Выготскому, а термин «медиаторы» (mediational means) я заимствую у Джеймса Верча (Верч Дж. Голоса разума. М., 1996. С. 22). Верч замечает, что субъект настолько тесно связан со своими действиями и используемыми при этом медиаторами, что следовало бы говорить об «индивиде-действующем-с-помощью-медиаторов» (там же).). Это тем более важно понимать, что обращение к медиаторам, в частности, и к контекстам, во-первых, нередко происходит бессознательно: они используются как естественные и едва ли не единственно возможные. Во-вторых, следует еще помнить о различиях контекстов (М. Бахтин) и ситуаций (Г. Щедровицкий) автора и читателя, говорящего и слушающего. Собственно, из этого различия и возникают все проблемы чтения и понимания.

Несколько слов можно сказать о «геометрии контекстов». Мне кажется полезным разделение контекстов на «горизонтальные», относящиеся к тому же (что объемлемый текст) иерархическому уровню «системного окружения», и «вертикальные», относящиеся к более высоким уровням. Для вторых М. Эпштейн, которому принадлежит это различение, придумал неологизм «надтексты» (Проективный философский словарь. 2003. С. 248.) Здесь и далее речь идет, скорее, о «надтекстах», но я все же буду пользоваться привычным словом «контекст». Это связано с тем, что контексты упорядочиваются в обоих указанных направлениях: по вертикали, «вверх» — «вниз» и по горизонтали: «к центру» (к объемлемому тексту) — «на периферию». Используя имена надтекста и контекста для каждого из этих случаев, мы тем самым лишаемся наименования явления (контекстуальности) в целом. Можно, конечно, придумать еще один неологизм, но, честно говоря, здесь я не вижу в этом необходимости. Другое дело, что наряду с иерархией (применительно к контекстам она может быть как вертикальной, так и горизонтальной) есть иные формы соорганизации и сосуществования контекстов, которые я назвал бы (в данном случае неологизм кажется почти неизбежным) синархическими. Характерные примеры синархии — рядоположенность или сетевая организация (В данном случае это не более, чем тема для примечания, но для полноты картины я отметил бы, что иерархия и синархия вместе с известной гетерархией (когда два названных принципа смешиваются) образуют полный — в указанном отношении — спектр принципов организации.).

Горизонтальная иерархия может относиться к любым контекстам: как в узком, так и в широком значении; вертикальная же ассоциируется у меня только с контекстом в широком значении. При этом у контекста есть лишь внутренняя («нижняя») граница, отделяющая его от текста, с внешней стороны («сверху») он в принципе открыт, но может так или иначе нами ограничиваться. Контекст, таким образом, задает своего рода мыслительное (и/или деятельностное) пространство существования текста или того, что этим текстом обозначается. Возвращаясь еще раз к соотнесению контекста с ситуацией, можно даже сказать, что контекст выступает как своего рода аналог ситуации для объекта.

Здесь приходится говорить обо всей этой «геометрии», поскольку работа часто идет одновременно с несколькими контекстами, которые могут упорядочиваться по-разному. Если воспользоваться введенным неологизмом, то я сказал бы, что вместе с синархическими рядами контекстов, среди которых мы выбираем нужные, можно выстраивать иерархические ряды. Например, при обсуждении книги мы можем выбирать между историческим, культурным или коммуникативным контекстами (об этом речь впереди) и, выбрав, скажем, коммуникативный контекст, говорить затем о книге в контексте общения, диалогического общения, диалога между современниками, согражданами, членами одной референтной группы и т.д. Таким образом, мы подходим к понятиям реконтекстуализации и деконтекстуализации (Верч, 1996. С. 32, 51-52), которые вместе со сказанным выше и, прежде всего, конечно, с самой идеей контекстуализации, задают первое представление об операторике работы с контекстами. Реконтекстуализация в простейшем случае обозначает смену контекстов. Идея деконтекстуализации высказываний, по-видимому, восходит к Л.С. Выготскому (хотя, как пишет Джеймс Верч, он и не пользовался этим термином), а ее содержание проще всего пояснить примером. Так, посредством деконтекстуализации строятся словарные определения, в которых фиксируются значения слов, не зависимые от контекстов, в которых эти слова могут употребляться (Там же. С. 32).

В связи с обсуждаемой темой меня больше всего интересуют процессы возникновения, закрепления и возможной объективации контекстов. Я думаю, что эти процессы, тяготеющие к миру коммуникации, как бы параллельны процессам формирования предметов в деятельности (Здесь имеются в виду соответствующие слои в схеме мыследеятельности Г. Щедровицкого (1995. С. 287). Что же касается предметности, то это очень сложная тема, которую я должен здесь хотя бы обозначить. Феномен предметности и предмета как средства деятельного (в противоположность созерцательно-натуралистическому) отношения к миру осмыслен и описан пока совершенно недостаточно. Более или менее проработаны только представления о научном предмете (Там же. С. 104 и др.), что же касается всего остального, то Г.П. Щедровицкий (1997. С. 617) писал о предметах иного рода: предметах управления, проектирования, практики и т.д., но эта мысль не получила дальнейшего развития.). Понятно, что ситуативно возникающие и часто столь же быстро исчезающие интересы и точки зрения в большинстве случаев просто не успевают развернуться в соответствующие контексты. Если и когда это происходит, контекст как бы объективирует нашу точку зрения. «Как бы», поскольку сам контекст изначально субъективен (Не могу не отметить в связи с этим важный момент, связанный с понятием «смысла»: вместе с объективацией точки зрения происходит и объективация связанных с нею смыслов. Мы, в частности, начинаем приписывать самому тексту смысл, порождаемый в нем контекстом (ср. с приведенной выше цитатой из Выготского).). Но лингвистический контекст фиксируется и вменяется читателю вместе с породившей его точкой зрения. Соответствующая коннотация возникает и у контекста в широком значении. Дело здесь, однако, не только и не столько в коннотации: определенные точки зрения на однотипные явления могут воспроизводиться, что приводит к воспроизведению и — с течением времени — к проработке, развертыванию, уточнению и закреплению соответствующих контекстов.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *