Материалы к понятию контекста

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Возможно, контексты «склеиваются» с соответствующими предметами. При этом они, если можно так сказать, социализирутся, объективируются, «переселяются» в культуру, а в системе общения и деятельности вообще приобретают статус постоянных посредников-медиаторов. Их контекстуальные корни теряются: происходит, так сказать, деконтекстуализация контекстов. Выражаясь словами Дж. Верча, сказанными, правда, по другому поводу, «они начинают рассматриваться как абстрактные объекты рефлексии, а не как объекты, встроенные в контекст других форм… действия». Что, однако, не препятствует их (или поглотивших их предметов?) использованию в качестве контекстуальных медиаторов. На мой взгляд, именно использование в указанном качестве во многом определяет специфику таких уже давно приобретших самостоятельность предметов, как наука, искусство или философия (Хотя трактовка (или правомерность трактовки) перечисленных форм организации мышления как предметов требует специального обсуждения.), такой области мысли, как культура. Различные высказывания мы понимаем, а действия предпринимаем так или иначе в зависимости от того, в каком контексте (ив рамках какого предмета) они предстают перед нами.

Если теперь рассмотреть картину объективации контекстов в синхронном срезе, то мы столкнемся с двумя полярными типами ситуаций. Это будут, во-первых, ситуации использования уже объективированных «готовых» контекстов, которые давно квалифицируются нами совсем иначе (как, например, наука или искусство), но

и пользуются — тем не менее и среди прочего — в функции контекстов. Во-вторых, это будут ситуации с «дырками», «несуществующими контекстами», которые нам придется выстраивать на пустом месте из подручных материалов. Именно в такой ситуации М.Н. Куфаев (2004) обсуждал «книгу в процессе общения», тем самым формируя (рефлектируя, а тем самым создавая, творя) контекст общения для книги. В этом смысле я понимаю и тезис Б. Дубина (Русский журнал, 2004) о том, что «дело интеллектуалов — создавать контексты». Характеристики указанных типов ситуаций легко переносятся на сами контексты, которые мы можем делить соответственно на старые и новые.

Вопрос о типологии контекстов вообще интересен, в особенности, потому, что различаются они не по каким-либо собственным характеристикам, а по условиям их употребления в интеллектуальной деятельности. Можно указать еще на одно очевидное основание их деления, связанное с отнесением контекстов к содержательным и организационным. К первому типу я отношу контексты, возникающие при обсуждении вопроса о различных представлениях содержания объемлемого «текста». Таковы, например, контексты общения или культуры для книги. В отличие от них организационные контексты отражают те или иные способы и формы организации обсуждения объемлемых текстов независимо от их содержания. Все, что угодно (в том числе и книгу) можно обсуждать с научной, художественной или философской точки зрения, и тем самым уже задается специфика контекста, в котором рассматривается объемлемый «текст». Примерами здесь могут служить традиционное книговедение (наука о книге) или куфаевская «философия книги». Организационная точка зрения и соответствующие контексты отвечают нашим возможностям обсуждения, осмысления и описания всего происходящего с книгой и вокруг книги в любом из возможных содержательных контекстов.

Выделение содержательных и организационных контекстов связано с основополагающей методологической схемой — схемой ортогональной организации мышления и (равным образом) деятельности. Схема имеет вид двух ортогональных плоскостей, на каждую из которых проецируется полагаемый в пространство между ними жизненный мир. В одной проекции (на организационно-деятельностной доске -говорят методологи) мы видим действующих лиц, процессы и формы организации их мышления и деятельности, а в другой (на объектно-онтологической доске) — отчужденное от действующих лиц объективное содержание их мышления и деятельности. В нашем примере содержание, посвященное книге в системе общения или системе общения, как таковой, кладется на онтологическую доску, а на оргдеятельно-стной доске мы «рисуем» самих себя, обсуждающих возможные формы организации мысли по поводу системы общения. (Все это легко представить себе, глядя в раскрытую на 90 градусов книгу.) Читатели, знакомые с «Философией поступка», могут заметить в такой схеме нечто близкое идеям Бахтина. Специфика же данной схемы состоит в том, что она допускает и даже предполагает так называемое «оборачивание», когда содержание оргдеятельностной доски переносится на объектно-онтоло-гическую доску и обратно.

Последнее обстоятельство носит принципиальный характер: мы можем работать, например, как исследователи (изображая эту организацию своей работы на оргдеятельностной доске), а можем представлять исследование как особого рода объект (тогда оно попадет на онтологическую доску) и обсуждать его отличия, скажем, от проектирования. Аналогичным образом могут меняться и квалификации наших точек зрения и контекстов обсуждения книги: мы можем вслед за Куфаевым говорить о книге в процессе и в контексте общения, но можем организовывать и вести это обсуждение в жанре монолога или диалога; можем вести светскую беседу о книге в контексте науки, а можем организовать научную дискуссию о книге. Мало этого: меняться местами могут также текст и контекст: можно говорить о книге в контексте общения (как это делал Куфаев), а можно — о системе общения в контексте книги (например, во множестве изданий, посвященных так называемой «теории коммуникации»).

Понятно, что только учитывая различные «точки зрения» и используя соответствующие контексты рассмотрения, мы можем получить относительно (и это относительно не следует забывать) полное представление о предмете обсуждения, но для этого сперва необходимо рафинировать представления о множестве возможных контекстов, на что и направлены мои усилия здесь и теперь. Для примера перечислим несколько контекстов, в которых можно и нужно говорить о книге. В качестве организационных можно вспомнить контексты науки, методологии, философии и искусства. В качестве содержательных — контексты общения, культуры (книга как памятник и как носитель культуры), искусства (книга как объект и как произведение искусства), личной жизни (чему в значительной мере были посвящены «Заметки библиофила»), жизни общества (социология книги) или истории (книга в истории, кстати, совсем другая тема, нежели привычная история книги). Уже в этом перечислении появляются непривычные смысловые обертоны. Учитывая независимость («ортогональность») содержательных и организационных контекстов, можно теперь упорядочить пространство наших размышлений о книге. Чтобы придать своей мысли большую ясность, доведу ее почти до абсурда. Вот самая грубая наметка пространства возможностей дальнейшей работы: перечислено 6 содержательных контекстов и 4 организационных, итого 24 направления возможных размышлений о книге, не считая разных проекций и перефокусировок одного на другое. Списки возможных контекстов — как содержательных, так и организационных — тоже отнюдь не исчерпаны, да и вряд ли могут быть исчерпаны.

Итак, «точка зрения», контекст и соответственно тот или иной принцип отбора и представления материала связаны с нашими ценностными установками и решаемой задачей. В этом смысле непроработанность контекстуальных представлений знания о книге сама по себе симптоматична. На мой взгляд, четкое различение контекстов, к которому по-своему стремился уже М.Н. Куфаев (2004), является необходимым условием развития наших представлений о книге. К сожалению, на практике такое различение проводится далеко не всегда и далеко не последовательно, в связи с чем не берусь судить, что здесь является причиной, а что следствием — часто «плывет» самоопределение авторов и составителей книговедческих трудов.

В частности, далеко не все знания о книге могут квалифицироваться как научные. Трудно представить, чтобы в практике не возникали задачи, требующие вовсе не научного анализа книги, например, в контексте человеческой жизни (не только жизни Ленина или Пушкина, а и нашего более или менее обычного современника или, напротив, человека другой эпохи — впрочем, для последнего уже придуманы новые направления науки: микроистория и историческая антропология). Я думаю, что задачи, требующие разнообразного, не сводящегося к научно-предметным подходам контекстуального обсуждения и анализа книги, возникали и возникают постоянно, но эта сторона дела остается недостаточно осознанной и осмысленной. Связано это, конечно, и с дурной традицией объявлять новой наукой (направлением науки или теорией) так или иначе аспектизированные соображения об объекте, — едва начавшие складываться, а то и впервые намечаемые. В наше время, кажется, еще усугубилась отмечавшаяся сто лет назад Максом Вебером (как присущая его времени) «лихорадочная жажда создавать новые теории» (Вебер, 1990. С. 366) (Впрочем, эта жажда позже, по-видимому, уже не проходила. Через двадцать лет после Вебера М. Бахтин писал (имея в виду ситуацию в российском искусствоведении) «…о моде на научность, о поверхностном наукообразии, о скороспелом и самоуверенном тоне научности там, где время настоящей науки еще не приспело… Построить науку о той или иной области культурного творчества, сохранив всю сложность, полноту и своеобразие предмета — дело в высшей степени трудное» (Бахтин, 1975. С. 9).).

В этом смысле показательно, что богатейший интеллектуальный материал «Книги в процессе общения» Куфаев никакой «наукой» не объявил (хотя в вышедшей на три года ранее «Философии книги» он отдал дань обсуждаемой традиции). Он «всего лишь» выработал и зафиксировал свой взгляд на коммуникативный контекст книги. Но ведь точно так же и от более или менее общих — и часто дельных -соображений о редактировании или книжной торговле, от соответствующих контекстов до возможных в связи с этим научных предметов и теорий «дистанция огромного размера». В значительной мере в связи с этим я и обсуждаю идею контекстуальности, связанную с введением (или сохранением) предметности без тех жестких, но, как правило, несоблюдаемых, ограничений, которые связаны с работой в рамках научного предмета. Существует же, в конце концов, сфера мысли, существуют интеллектуальные практики в отличие от научных теорий, и их вряд ли нужно сводить к таким традиционным формам, как философия, религия, искусство или эзотерика! Речь идет, иными словами, о том, чтобы сделать своего рода «шаг назад»: от таких привычных и жестких форм организации, как научные дисциплины, к более неопределенным, но потому и более свободным формам.

Конечно, мало толку обсуждать книгу «вообще»: на этом пути ничего, кроме очередной «похвалы книге» («Похвала книге» — известная и в своем роде замечательная антология мыслей о книге, составленная в свое время проф. И.А. Шляпкиным (М., 1917)) не придумаешь. (Похоже, что вообще выделить из жизни что-то целостное удается преимущественно средствами искусства.) Но я ведь к этому и не призываю: обсуждение любой темы желательно вести предметно, не только имея, но и осознавая ту самую ценностно-определенную «точку зрения», о которой писал Макс Вебер, и которая фиксируется и объективируется в соответствующем тексте и контексте. Но предметность в этом смысле, повторю, отнюдь не синоним предметности научной. Научные предметы могут лишь выполнять функции контекстов, когда у нас недостает фантазии осмыслить последние иначе.

При том, что выбор и построение контекстов я объявил ранее средством самоопределения, слова о научных предметах, играющих роль контекстов, звучат странно. Но я думаю, что это результат непривычного ракурса, в котором здесь говорится о науке. Есть множество привычных форм самоопределения, которые уже давно не воспринимаются в этом своем исходном качестве: они стали достоянием традиции или культуры, обращение к ним стало машинальным. Собственно, обращение к любому способу организации мышления и деятельности в развертывающейся здесь и теперь ситуации, задействование его в качестве формы саморганизации может и должно трактоваться как момент самоопределения. И обращение к науке — не исключение: оно определяется отнюдь не пресловутой «логикой вещей» (каковой вовсе не существует: логика относится только к одной «вещи» — мышлению), а нашим желанием — и привычкой — использовать хорошо отработанные методы и средства как в ситуациях, где это разумно, так и далеко за пределами законной «юрисдикции» науки. Получается своего рода «привычный вывих».

Я вспомнил бы в связи с этим мысль В. Никитина (2000. С. 200), который различает отнесение (в отличие от отношения) и самоотнесение (в отличие от самоопределения), подразумевая под самоотнесением отождествление с предзаданными, хорошо известными, — если говорить о массовой культуре, преимущественно виртуальными — феноменами. В сущности, о том же говорит Сергей Костырко, противопоставляя выработку собственной позиции модному «позиционированию»: «слова похожие, а смысл противоположный. Позиционироваться — это значит вовремя надеть на себя то, что сегодня носят, ну, скажем, поменять «либерализм» на «тоталитаризм» или просто «патриотизм» на «национал-консерватизм» и т.д.». По сути дела, в обоих случаях речь идет о «бегстве от свободы». Я думаю, что бездумное отнесение некоей мыслительной работы к науке — явления того же порядка. Как заметил А. Рейтблат (2004), «культура устроена так, что с течением времени культурные формы не исчезают, просто сужается зона их функционирования». Это относится и к науке (Когда настоящие «Материалы» были уже подготовлены, И. Касавин опубликовал в «Вопросах философии» (2004, № 11) статью «Проблема и контекст». На мой взгляд, наши работы, почти не пересекаясь, удивительным образом дополняют друг друга. Причем это касается не только содержания (Касавин сосредоточил внимание на лингвистическом контексте), но и развиваемых подходов: подход Касавина академически философский, я же стараюсь выдерживать традиции Московского методологического кружка.).

Литература

  1. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.
  2. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
  3. Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники: ежегодник, 1984-1985. М., 1986.
  4. Валери П. Избранные произведения. М., 1936.
  5. Васильев В. История книжной культуры как научное направление…
  6. Книга. Исследования и материалы. 2004. Сб. 82.
  7. Вебер Макс. Избранные произведения. М., 1990.
  8. Верн Дж. Голоса разума. М., 1996.
  9. Выготский Л.C. Мышление и речь. М., 1996.
  10. Ионеско Э. Противоядия. М., 1992.
  11. Книга. Энциклопедия. М., 1999.
  12. Книга в пространстве культуры. М.: Институт Славяноведения РАН, 2000.
  13. Куфаев М.Н. Проблемы философии книги. Книга в процессе общения. М.: Наука, 2004.
  14. Проективный философский словарь. Под ред. Г. Тульчинского и М. Эпштейна. СПб., 2003.
  15. Рац М. Выступление на «круглом столе» «Наука и культура» в Институте философии РАН. Вопросы философии. 1999. № 2.
  16. Рац М. О собирательстве: заметки библиофила. М., 2002.
  17. Рейтблат А. Комментарий: социальная и историко-культурная рефлексия. НЛО, 2004, № 66.
  18. Русский журнал/Издательства/Экспертиза. 2004.
  19. Щедровицкий Г.П. Избр. труды. М., 1995.
  20. Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *