А.И. Герцен: начало либерального социализма

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Герцен с горечью признает, что они, эти «привилегированные освободители человечества» «ближе к делу», понятнее для масс, наконец, «современнее», чем сторонники социальной республики, личной свободы человека, противники авторитета. «Массы желают социального правительства, которое бы управляло ими для них, а не против них, как теперешнее. Управляться самим им и в голову не приходит. Вот отчего освободители ближе к современным поворотам, нежели всякий свободный человек» (6, 124). И тем не менее социалист Герцен предпочитает оставаться верным идеалам свободы, социального равенства, независимости личности, идти своей дорогой, рискуя оставаться одиноким, непонятым, чем плыть по течению, «отдаваться среде», покоряться «демократической черни». После 1848 г. он не хочет больше бороться за «свободу мантаньяров», за «порядок законодательного собрания», за «египетское устройство работ коммунистов».

Отрицая буржуазную революционность — террор «во имя успеха свободы», борьбу за «формальную республику», смирение и покориться перед авторитетом власти и т.п., Герцен отвергает и все формы современной ему гражданственности, включая демократию и республику, которые, по его убеждению, не освобождают, а закабаляют человека, поскольку сохраняют буржуазный общественный порядок, «католическое устройство Европы». Республика Конвента, по Герцену, «пентархический абсолютизм». Вместо символа веры явились гражданские догматы. Собрание и правительство священнодействовало мистерию народного. Законодатель делался жрецом, прорицателем и возвещал добродушно и без иронии неизменные, непогрешимые приговоры во имя самодержавия народного. Народ, как разумеется, оставался по-прежнему «мирянином», управляемым, для него ничего не изменилось…» (6, 111).

Форма европейской гражданственности, республика, как ее понимали революционеры 1848 г., считает он, несовместимы со свободой, равенством и братством. Это показала революция. Каждый шаг вперед поэтому невозможен, доказывает Герцен, без разрушения этой гражданской формы, этой государственности. Демократия с ее всеобщим избирательным правом и главенством конституции тоже не способна изменить положения — «со своим — тупым большинством голосов и с ложью на знамени» она способна лишь поддерживать отжившее государственное устройство. «Европа догадалась, благодаря реакции, что представительная система — хитро придуманное средство перегонять в слова и в бесконечные споры общественные потребности и энергическую готовность действовать» (6, 74).

Герцен не отрицает, что республика, демократия представляют «более удобную форму для новых идей, нежели монархия» (6,75), но он считает их, тем не менее, пали-ативными средствами, не решающими главную задачу — освобождения народа от духовного и материального рабства. Вот почему он относит демократию по преимуществу к настоящему. Она, по Герцену, — «борьба, отрицание иерархии, общественной неправды, развившейся в прошедшем», но не путь в будущее: демократия «не может ничего создать, это не ее дело». Демократы, по мнению Герцена, знают только, чего они не хотят, «чего они хотят, они не знают», в демократии нет действительного творчества. Начав создавать, она теряется «в ученических опытах, политических этюдах» (6, 77).

Критическое отношение Герцена к демократии и тогдашним демократам объясняется достаточно просто: всеобщие выборы во Франции показали, что неразвитый народ — крестьянство в особенности — руководствуется не разумом, а воспоминаниями. Надобно знать, подчеркивает Герцен, что народ французский не имеет ни малейшего понятия о свободе, о республике, но имеет бездну национальной гордости; он любит Бонапартов и терпеть не может Бурбонов. Бурбоны напоминают ему корвею (барщину. — И.П.), Бастилию, дворян; Бонапарты — рассказы стариков, песни Беранже, победы…» (6, 83).

Проблема демократии для Герцена вновь упирается в проблему «двойства» — разности развитий сознательного меньшинства и основной массы народа. Право выбирать здесь ничего не решает, как, впрочем, и другие политические средства.

Перед нами — точка зрения социалиста сен-симонистского толка, уверенного, что будущее возникает в жизни «вне политики«, вернее, оно явится итогом всех политических и социальных устремлений, «возьмет из них нитки в свою новую ткань» (6, 78). Но вслед за этим — гениальное прозрение, значение которого не поняли ни Маркс и Энгельс, ни их последователи. «Исполнение социализма представляет … неожиданное сочетание отвлеченного учения с существующими фактами. Жизнь осуществляет только ту сторону мысли, которая находит себе почву, да и почва при том не остается страдательным носителем, а дает свои соки, вносит свои элементы. Новое, возникающее из борьбы утопий и консерватизма, входит в жизнь не так, как его ожидала та или другая сторона. Оно является переработанным, иным…» (6, 78).

Перед нами гениальное предвосхищение будущих судеб социализма. Подчеркивая, что теоретические построения никогда не осуществляются так, «как они носятся в нашем уме», что между «логическими сферами» и политической практикой существует сложное, каждый раз оригинальное взаимодействие, Герцен закрывал, разумеется, в теории дорогу якобинскому революционизму с его уверенностью, будто он воплощает непосредственно социальную идею в жизнь. «Жизнь осуществляет только ту сторону мысли, которая находит себе почву… — отвечает якобинцам Герцен. — Новое осуществляется не так, как его представляли, оно является переработанным, иным», своего рода равнодействующей «борьбы утопий и консерватизма».

История XIX-XX вв. показала, что новый общественный строй, необходимость (если не неизбежность) которого доказывали Маркс и Энгельс, не пришел на смену капитализму: экономическое освобождение рабочего класса было осуществлено и осуществляется на других путях, нежели пролетарская революция. Прав был Герцен: «Жизнь осуществляет только ту сторону мысли, которая находит себе почву». Впрочем, надо сказать, что утопия не равна иллюзии. Марксизм как идеология социализма расширил горизонт рабочего движения, способствовал выходу его на политическую арену.

Нежелание Герцена мыслить современную ему политическую действительность в категориях буржуазного «реализма», ориентация на социализм приводит его к отрицанию государства и государственности вообще. Такое воззрение можно назвать анархизмом. Однако, несмотря на все сходство с анархизмом, точку зрения Герцена все-таки нельзя полностью отождествить с бакунизмом. Отличие, оказавшееся малозначимым для современников, все-таки существовало.

Отрицание политики, государственности у Герцена было связано со стремлением делегитимизировать существующую власть, в отправлении которой народ в силу недостаточности своего развития практически не участвует. Главной для Герцена в этом отрицании является проблема повзросления народных масс, их перехода «из мира нравственной неволи и подавторитетности» в «мир свободы в разуме«. У Бакунина же отрицание государства приняло доктринальный характер, стало его идеологическим credo. Вовсе не случайно, что именно Герцен, в отличие от Бакунина, сумел пересмотреть свое отношение к государству. «Из того, что женщина беременна, никак не следует, что ей завтра следует родить. Из того, что государство — форма преходящая, не следует, что эта форма уже прошедшая… Можно ли говорить о скорой неминуемости безгосударственного устройства, когда уничтожение постоянных войск и разоружение составляют дальние идеалы? И что значит отрицать государство, когда главное условие выхода из него — совершеннолетие большинства» (20, 591).

Несомненно, появление Интернационала стало вехой в идейной эволюции Герцена. Но эту веху нельзя правильно понять, если, как Ленин, не принимать во внимание предыдущую позицию русского мыслителя. Благодаря Интернационалу Герцен укрепляется в своем отрицании якобинских переворотов. «Неужели, — вопрошает он, — цивилизация кнутом, освобождение гильотиной составляют вечную необходимость всякого шага вперед?..» (20, 585). И далее: «Взять неразвитие силой невозможно. Ни республика Робеспьера, ни республика Анахаренса Клоца, оставленные на себя, не удержались, а вандейство надо было годы вырубать из жизни» (20, 590). Рабочий интернационал Герцен ставит высоко не потому, что он — рабочий: точка зрения пролетарского социализма осталась, как и прежде, чуждой ему. Рабочие, по Герцену, составляют лишь «македонскую колонну» трудящегося народа.

Интернационал — и в этом Герцен усматривает важнейшее значение — наносит решающий удар по романтическим фигурам заговорщика и революционера. «…Общее постановление задачи не дает ни путей, ни средств, ни даже достаточной среды. Насилием их не завоюешь. Подорванный порохом, весь мир буржуазии, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный мир. Потому что он внутри не кончен и потому еще, что ни мир построяющий, ни новая организация не настолько готовы, чтобы пополниться осуществляясь» (20, 577). Повзросление рабочего движения в том и заключается, согласно Герцену, что благодаря организации рабочие и их лидеры становятся способными сознательно выбирать пути и средства борьбы за социализм. «Между конечными выводами и современным состоянием есть практические облегчения, компромиссы, диагонали пути. Понять, которые из них короче, удобнее, возможнее — дело практического такта, дело революционной стратегии» (20, 583).

Повторим: перед нами новое, более богатое и перспективное видение истории и политики. Либеральный социалист Герцен неизмеримо более точно, чем тогдашние и последующие марксисты, определяет суть политики рабочего движения как действующего лица европейского прогресса. Придавая первостепенное значение социальной проблеме, борьбе рабочего класса, он трезво учитывает данное состояние общества («буржуазного мира») и пролетариата, признает множественность путей развития рабочего движения. Его политическая концепция учитывает консервативную роль буржуазии и прогрессивные потенции рабочего класса, располагаясь сама, используя выражение К. Росселли, «по диагонали между этими силами».

Напомним, что эта точка зрения на решение социального вопроса возникает в контексте идеологии Просвещения с ее утверждением свободы личности наиболее значимой моральной и политической ценностью. Как либеральный социалист, Герцен придерживается широкого взгляда на политику, относя к сфере политического определение прав собственности и их границ, принципов справедливого социального строя, а также характера отношений распределения. Однако при всем этом прогрессивное осуществление свободы и разума в отношениях между людьми остается для него первенствующим.

Идея социализма как истина политической науки имеет, уверен он, универсальное значение, т.е. пригодна для самых разных обществ, поскольку выражает потребности человеческой природы. Одновременно социализм, по Герцену, — это не статичный и абстрактный идеал, который может реализоваться в результате удачного политичес

кого переворота («Посадите Прудона министром финансов, президентом, он будет Бонапартом в другую сторону» (6, 125)). Социализм — это развивающаяся идея, которая реализуется только в тех пределах, в каких общество в целом способно возвыситься до него, разрешая шаг за шагом практическим путем социальные вопросы. Отсюда проповедь, обращенная ко всем — к работнику и хозяину, земледельцу и мещанину, то, что было совершенно неприемлемо для Ленина и что он относил за счет пережитков мелкобуржуазного социализма Герцена.

По Ленину, обратив свои взоры к Интернационалу, Герцен сделал шаг вперед к «научному социализму», хотя еще сохранил «родимые пятна» старого воззрения. Однако следует подчеркнуть, что ленинская оценка писем «К старому товарищу» — целиком продукт его пролетарски-якобинского видения путей развития социализма. В противоположность этому видению Герцен решительно отрицает благодетельность насильственных революций. По его убеждению, «…великие перевороты не делаются разнуздыванием дурных страстей» (20, 592). После 1848 г. он не верит «в серьезность людей, предпочитающих ломку и грубую силу развитию и сделкам». «Апостолы нам нужны прежде авангардных офицеров, прежде саперов разрушенья — апостолы, проповедующие не только своим, но и противникам» (20, 593).

С марксистской позиции классовой борьбы «апостолы, проповедующие не только своим, но и противникам», не нужны — они расслабляют волю революционного пролетариата, подрывают веру в его историческое предназначение творца нового строя. Но либеральный социалист Герцен не верит в привилегированность рабочего класса как единственного носителя идеи социального обновления. Единственность означает для него насилие по отношению к другим слоям общества и к старым формам жизни, а значит — необузданный взрыв страстей, хаос и разрушение. «Разгулявшаяся сила истребления уничтожит вместе с межевыми знаками и те пределы сил человеческих, до которых люди достигли во всех направлениях… с начала цивилизации» (20, 593).

Якобинец не страшится такого развития событий. Для него не существует ценностей, которыми он не поступился бы ради торжества социальной революции. Это показали французские якобинцы конца XVIII в., а впоследствии русские большевики, пролетарские революционеры начала XX в. Они «убеждали» общество в преимуществах своего идеала диктатурой и насилием. Позиция Герцена принципиально иная. «Новый водворяющийся порядок,- уверен он, — должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все немешающее, разнообразное, своеобычное» (20, 581).

В отличие от марксистов Герцен не верит в социализм, понимаемый как диктат революционного меньшинства. Социализм для него — результат убеждения, пронесенного через длительный исторический опыт. Отсюда актуальность проблем культуры и морали общества, без которых освобождение является химерой, переходит от одной формы зависимости к другой. Интернационал потому и привлек внимание Герцена, что он увидел в нем начало процесса морального и умственного подъема масс, сочетавшегося с реформой социальных отношений на основе принципов справедливости. В свете нового политического опыта он еще больше утверждается в мысли, что социализм невозможен без сознательного усилия масс. Его не оказалось в 1848 г. Теперь же, в 1869 г., ситуация, надеется Герцен, начинает кардинально меняться: требования духовного порядка стали проявляться в самой гуще рабочего движения, которое раньше было всего лишь непосредственной реакцией на нищенское существование.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *