Русская философия и поэзия: согласие ума и сердца

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Это «толкало» философское осмысление мира к художественному творчеству, более того, какбы признавало за последним возможность достичь успехов в познании мира не меньших, чем средствами логики, теоретического мышления. Ведь сами философы склонны были считать рассудочное знание, покоящееся на «голом» анализе и синтезе, на доводах логики в определенном смысле «ущемленным» из-за его неспособности видеть всего богатства феноменального мира, а соответственно, и всей глубины стоящего за ним ноуменального мира сущностей. Художественное творчество воспринималось «не в отмену логике, а в наполнение ее живой предметностью; не в попрание факта и закона, а в узрение целостного предмета, скрытого за ними».

Антропологизм и онтологизм не исчерпывали всей специфики русской философии XIX в., объясняющей ее особую связь с поэзией. Важным был и еще один момент — в отечественной философии человек всегда воспринимался как представитель всего человеческого рода, человечества. Это означало, что напрасно искать судьбу и благо отдельной личности вне ее связи с последним. Можно сказать, что отечественная философия, в отличие от западной, была, по образному выражению Франка, «МЫ-философией», при этом «Мы» мыслилось не как внешнее единение, а как интегрированное целое. В каждом «Я» внутренне содержится «Мы». Поэтому правомерно говорить о человеке как о «симфонической личности» (Карсавин). Наиболее последовательно этот принцип разрабатывался в философских исканиях Вл. Соловьева, С.Н. и Е.Н. Трубецких, С.Н. Булгакова, С.Л. Франка, Н.О. Лосского. На языке философии его содержание емко и кратко выразил Вл. Соловьев: «Истинный смысл вселенной — индивидуальное воплощение между единичным и общим, или присутствие всего в одном». На языке поэзии суть принципа формулировали Баратынский — «мгновенье мне принадлежит, как я принадлежу мгновенью», Тютчев — «все во мне и я во всем», Фет — «все, все мое, что есть и прежде было».

В соответствии с этим принципом в философии теоретические построения сопрягались с идеей общественного идеала, в поэзии — с вопросами смысла бытия, жизни и смерти. Эта тема является сквозной для многих русских поэтов второй половины XIX в. Правомерным будет вопрос: почему русскую поэзию так притягивала эта проблематика и именно в ее метафизическом звучании? Можно ли это объяснить только тем чувством одиночества, «брошенности», уныния, общим настроением пессимизма, которым были подвержены многие из русских поэтов той поры в силу особенностей их индивидуальной психики? Да, конечно, можно, и во многом — нужно. Но такое объяснение оправдано лишь отчасти. Почему?

Во-первых, поэты второй половины XIX в. (А.Н. Апухтин, А.К. Толстой, А.А. Голенищев-Кутузов, А.А. Фет, П.Я. Полонский, Вл. Соловьев) душой, содержанием своего творчества (как и его художественной стилистикой) были не со своим временем -временем нарождающейся буржуазности в культуре и общественном сознании. Наступающему «Железному веку», если и хотелось, то другой поэзии. Сами же поэты ощущали себя поэтами Пушкинской эпохи, вошедшей в историю отечественной поэзии как ее Золотой век, (Серебряный век был еще впереди!), и продолжали служить «покинутому божеству», уверенные в том, что оно вечно, что поэтические принципы 20-30-х гг. есть исходные для всякой истинной поэзии. («А Ярославна все-таки тоскует в урочный час на Каменной стене».) Этот разлад со своим временем, конечно, не мог не отразиться на их творчестве, хотя художественное выражение его у каждого было свое: для Апухтина — в настроении уныния и тоски («истомил меня жизни безрадостный сон»), для Баратынского — в чувстве бессилия перед круговоротом жизни («рабы послушные, покорно согласим свои желания со жребием своим»), для Толстого — в признании торжества скуки над радостями жизни («и скука — скука роковая одна над всем царит кругом»), для Фета — в понимании того, что «как ни громко пой ты, лиру колокола перезвонят», для Саводника — в ощущении бесцельности жизненного пути («нет ни звезд, ни света на пути»). Такие настроения, бесспорно, обращали к проблеме смысла жизни и смерти.

Во-вторых, творчество этих поэтов, конечно же, отражало историософскую направленность общественной мысли этого периода. В свое время Бердяев сказал, что два мифа определяют динамику и содержание философского мышления — миф о начале мира и миф о его конце. Так вот, русскую философию во всех ее концептуальных построениях интересовал всегда второй миф. Не осталась равнодушной к нему и поэзия. Эта тема витала над ней, начиная с Лермонтова (Демон и Тамара), но самодовлеющей стала у поэтов именно второй половины XIX в. — когда «миф о конце мира» оформляется в философском мышлении как его структурообразующий элемент. Наиболее сильное звучание она приобрела у «поэта смерти», как его называли современники, А.А. Голенищева-Кутузова. В его творчестве эта тема окрашена особым эстетизмом. Смерть воспринимается, а можно сказать, воспевается поэтом как переход к другой, высшей форме бытия, вполне согласуясь не столько с христианским вероучением, сколько с философским эсхатологизмом: «конец» (и в масштабах вселенной и для жизни отдельного человека) — это своеобразное «приглашение» войти в иной мир. Только в поэзии это приглашение выглядит притягательней: «Пойдем туда, где нет ни счастья, ни кручины, где умолкает шум ненужной суеты». И это понятно: бесстрастное философское понятие «конца» просто не воспринимается художественным восприятием.

И наконец, не следует забывать, что для русской художественной элиты вторая половина XIX в. была временем увлечения философией А. Шопенгауэра, тоска и мистические предчувствия «конца» «витали в воздухе», которым дышала значительная часть творческой интеллигенции. «Загробные мысли» были в известном смысле знаковыми, а не только названиями поэтических циклов.

Подведем некоторый итог. Очевидно, что связь русской философии с поэтическим творчеством своими корнями уходит в особенности первой и созвучность ее тематики поэзии XIX в., в обращенность к вопросам, которые волновали и Музу мудрости, и Музу поэтического вдохновения. Это породило ту их взаимную близость, которая стала причиной появления особого жанра философствования, вызвав к жизни, в свою очередь, своеобразное направление в поэтическом творчестве — русскую философскую лирику. Их связь по сути была взаимодополняемой: философия упорядочивала мир интеллектом, понятием, поэзия — образностью поэтического вдохновения, красотой.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *