Смыслы и ценности нового века

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Попробуем сколько-нибудь разобраться в этих сложных вопросах. Прежде всего о том, что я понимаю под подлинно человеческими чертами. Они выявляются как раз через нравственные ценности. Такие ценности не только грозны тем, что требуют исполнения от любого человека, но и таинственны, поскольку что есть добро, а что — зло, каждому известно a priori. Осмыслено это было давно, видимо, в так называемое «осевое время», когда появились основные монотеистические религии: именно религии единого Бога склонны связывать представления о высшем существе с нравственным законом. Христианство словами Евангелия выразило это весьма отчетливо (В этом смысле и следует понимать слова Пушкина: «Не допускать существования Бога значит быть нелепее народностей, думающих по крайней мере, что мир покоится на носороге».).

Смысл одного из основных догматов христианства, догмата о троичности, состоит в том, что Бог, воплотившись в человека, дал ему таким образом определенную возможность возвыситься до себя, соединиться с собой, обожиться, как это называется в православии. Иными словами, речь идет именно о трансцендировании (Ясное представление о природе трансцендирующего усилия дает определение С. Хоружего: «Духовная практика — это фундаментальный антропологический феномен, который заключается, кратко говоря, в том, что человек реализует в нем некоторое, ему присущее устремление к инобытию. Человек не соглашается с собой таким, каким он дан себе, со своей наличной данностью. И не соглашется он в самом фундаментальном главном смысле, в каком это возможно. Он не соглашается не с какими-то косметическими деталями своего устройства, даже не с какими-то деталями своего внутреннего мира. Он не соглашается с самим способом бытия, в котором человеку выпало существовать и в которое, как выражались экзистенциалисты, человек «заброшен» или «вброшен»» (Хоружий С.С. Духовная практика и духовная традиция. ). Поскольку этот догмат в то же время подразумевает свободу человека как условие такого соединения, имеется в виду возможность и обязанность нравственного роста человека, его самосовершенствования (Я, конечно, имею в виду метафизическое понимание свободы — как необусловленности миром.). Происходить это может только путем осуществления актов сознания. Таким образом, понятия «сознание», «нравственное усилие» и «трансценденция» тесно связаны.

Неудивительно, что теологическая и философская мысли на протяжении двух тысячелетий были заняты осмыслением подобной парадоксальности: именно они имеют дело с трансцендированием (я буду здесь вести речь только о христианской и европейской мысли). При этом некоторые традиции европейской философской мысли сущностно близки христианской онтологии.

Такая близость проявляется прежде всего в том, что в обоих случаях утверждаются ограниченность опытного знания и свобода человека. В частности, имеется в виду, что нравственные нормы (моральный закон) нужно принимать, не пытаясь вскрыть их природу и происхождение, «спокойно принять непостижимое», как говорил Гете. Человек должен доверять (в этом смысле и следует говорить о вере) своему откровенному знанию. Свобода же выступает одновременно и как условие, и как императив нравственного развития.

Конечно, христианская доктрина глубоко символична и, понятно, изъясняется символическим (или мифологическим) языком (Символические понятия — это те, «где само наше личное существование формируется тем или иным образом в зависимости от нашей способности применять и расшифровывать эти понятия» (Мамардашвили М.К. Философия и личность // Человек. 1994. № 5. С. 5-19).). На нем созданы ее священные тексты. Неудивительно, что картина мироздания, рисуемая на таком языке, содержит представления, которые современному сознанию трудно принять буквально. «Мы чувствуем и сознаем, в опыте жизни и опыте мысли, недостаточность и неполноту антропологии патриотической и схоластической», — говорил Бердяев. А о. Сергий Желудков с грустью заключал, что «личная, так сказать, цензура искренности не позволяет нам сегодня говорить ребенку или другу о нашем христианстве в традиционных его формулировках» (Желудков С. Почему и я христианин. Франкфурт-на-Майне, 1973. С. 13.). Главным образом сказанное относится к идеям о личностном характере морального законодателя (триединого Бога), о провиденциальности, о Божественном промысле.

Антропология гуманистическая, идущая от эпохи Ренессанса (в ней Бердяев также видел неполноту) возникла в иную историческую эпоху и относится к тому типу знания, которое не символично и пользуется понятиями и языком науки (хотя и не является таковой). Характерно, что для того философского направления, которое так же, как и религия, признает источник нравственного закона трансцендентным, идея о моральном законодателе как о личности просто не нужна, необязательна.

Тем не менее у обеих мыслительных традиций есть общее, и это общее имеет огромное значение.

В философии оно представлено традицией, восходящей к Нлатону, Декарту и Канту; в наше время ее разрабатывал Мамардашвили. Этот мыслитель так говорил о врожденности морали: «Чтобы стремиться к добру, нужно уже быть добрым — другой причины нет. Именно поэтому сенсуалистские, прагматические обоснования морали или ее обоснования на биологических теориях естественного отбора никогда не работали и не сработают. Первый признак морали состоит в том, что моральные явления — причина самих себя. И тогда они моральны».

Как это понять? Как представить себе происхождение и природу нравственного закона, если идея Бога понимается лишь как символ? (А она в философии понимается именно так.)

Мамардашвили, посвятивший всю свою философию проблемам сознания, утверждал, что одним из двух важнейших вопросов, которыми занимается философское знание, является такой: «почему много, а не одно?» (первый вопрос — «почему есть нечто, а не ничто?»). Иными словами, как получается, что нравственный закон, известный индивидуальному сознанию, в то же время является универсальным? Ответ на этот вопрос мыслитель находил в идее о существовании некоей надперсональной сферы сознания, образованной так называемыми пустыми (или чистыми) формами. Имеется в виду «нечто в мире, что бытийствует и как бы воссоздает себя в некоторых состояниях человека, в которых он — уже не тот, что был перед этим. …Есть некоторые первичные, первоначальные отношения, которые не нами созданы, но есть именно в нас и вечны в том смысле слова, что они вечно свершаются, и мы как бы находимся внутри пространства, охваченного их вечным свершением. Они никогда не позади нас и никогда не впереди нас… Они всегда — сейчас».

Речь идет об особого рода реальности — невидимой, но очевидной. Приобщиться к ней человек своими природными силами не может; необходимо некое особое состояние, в котором он оказывается исключительно усилием духа, мысли. Когда человек возводит себя к этой сфере, он как бы припоминает, открывает то, что уже было познано человечеством как целым в результате некоего первоакта. То есть имеется в виду, что он каким-то таинственным путем уже «знает» то, до чего сам данными ему природой средствами он дойти не в состоянии.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *