Смыслы и ценности нового века

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Как это понимать — пустые формы, первоакт?

Говорить о появлении нравственного закона следует, видимо, по отношению к тому времени, когда у человека возникает способность к рефлексии. При этом данные науки (этнологии, этнопсихологии) можно истолковать таким образом, что какие-то первичные представления о добре и зле действительно, как утверждает прагматический подход, могли зародиться в связи с необходимостью поддерживать устойчивое развитие популяции еще до появления рефлектирующего сознания. О чем это говорит? Возможно лишь о том, что рефлектирующее сознание породило (или выявило имманентный себе) нравственный закон независимо от существования своего рода «протоморали» в природе. Но как бы то ни было, весь смысл понятия «первоакт» заключается в том, что в сфере сознания случилось нечто дотоле в мире небывалое, и не просто случилось, а создало некие формы, или, можно сказать, «пути» для всех последующих исканий и деяний человечества. И любому духовному усилию — каково бы ни было его содержание — предстоит разворачиваться именно в этих формах, только по этим путям (идти, так сказать, по однажды уже протоптанным дорожкам).

С. Хоружий привлекает для разъяснения этого непростого вопроса метафору «инструкции». «В границах нашего сугубо индивидуального опыта (духовной практики. -Г.К.), — пишет он, — мы ведь не изобретаем нашей путевой инструкции, как следовать к цели… И тем не менее нечто заставляет нас к ней продвигаться. …Такие инструкции все же создаются, и они создаются… некоторой преемственной работой, которую осуществляет уже некоторое сообщество. И вот это-то сообщество, которое вырабатывает путевую инструкцию для продвижения к инобытию, и называется духовной традицией. …То, что транслирует духовная традиция, есть только одно и очень определенное: транслируется антропологический опыт бытийного восхождения. Уникальный род опыта».

Почему традиция реализуется согласно однажды «разработанной» инструкции? Этого нам знать не дано. Утверждать мы можем лишь то, что в данном случае имеем дело с мистическим явлением. Мистика — понятие, которое в обыденном языке совершенно утеряло свой истинный смысл, — как раз и состоит в том, что в душе отдельного человека совершенно непостижимым для рационального рассуждения образом может проявляться некая таинственная реальность, существующая как бы поверх людей, действующая между ними. Такая реальность образована теми самыми пустыми формами, о которых шла речь выше (единственно возможные пути уже известны, дорожки протоптаны, инструкции даны). Она остается невидимой, и в ее существовании мы можем убедиться лишь по ее проявлениям (только, как сказал бы Платон, по отбрасываемой ею тени).

Проявляется же эта реальность в отдельных душах. Там готова почва для ее восприятия, в душе уже заложено нечто такое, что воспринимает ее как единосущностную себе (Мамардашвили замечал в связи с этим, что «вся цивилизация, вся культура, все христианство — это сказка, выдумка, ерунда в той мере, в какой это не вырастает из души каждого. Вера в Христа не имеет никакого значения, если ты не породил заново образ Христа, идя из глубины своей темноты» (Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. М., 1995. С. 89).). То есть, если мы начнем двигаться куда-то усилием духа, то двинемся не иначе как в уже существующих формах, по уже проложенным путям, неизбежно окажемся на них, встретимся с тем, что нам уже в каком-то смысле предопределено. Вследствие такой встречи человек действительно как будто припоминает, узнает то, о чем уже «знал». (Понятно, что в первую очередь здесь имеется в виду знание как иерархия ценностей, т.е. как нравственное явление. Иными словами, сознание нравственно по самой своей природе.)

Но именно в этом смысле мистичны и основные догматы христианства — учение о Святой Троице и о Боговоплощении. На символическом языке они предлагают по существу схожие идеи. Как уже говорилось, уникальный смысл этих основополагающих догматов состоит в том, что человек не только создан по образу и подобию Божиему, но и что он способен приблизиться к Богу, обожиться. Бог, таким образом, оказывается не некоей трансцендентной сущностью, бесконечно далекой от человека и управляющей им как объектом, а реальностью, одновременно существующей и вне (над или между людьми), и внутри человека. Образ Христа — Богочеловека символизирует именно возможность преодолевать свою тварную, посюстороннюю природу, восходить к высшему. От усилия человека пойти навстречу этой заложенной в нем способности соединиться с Божественным, т.е. с некоей превосходящей его (и все человечество) силой, и зависит в итоге его спасение, или победа в нем сил добра.

Одно немаловажное условие — нужно, чтобы было само это усилие. Если его не будет, встреча не состоится, спасения не будет. История человечества вплоть до сегодняшнего дня явно не дает возможности признать такое его усилие достаточным. Человечество в целом до сих пор так и не осознало ценности жизни вообще — и отдельного человека, и биосферы (Экологический кризис — явное тому подтверждение. Если прежде сфера нравственности охватывала лишь отношения внутри системы «человеческое общество», то ныне в нее непременно должны включаться и отношения внутри биосферы, и между прочим не в последнюю очередь отношение к животному миру. Не случайно в Библии говорится о том, что «одно дыхание у всех и нет у человека преимущества перед скотом и кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, а дух животных сходит ли вниз, в землю?» Я убежден, что нравственный рост человека в свое время — пусть и очень не скоро — поставит проблему возможности убийства животных — даже в целях пропитания человека, не говоря уж о спортивной охоте.).

Историческому христианству в целом не удалось актуализировать глубочайшее содержание данных догматов. Великая идея о мистической связи между Богом и человеком, а в результате и нравственное содержание христианства во многом остались невостребованными. Несмотря на многовековую борьбу церкви с ересями, ставившими под сомнение прежде всего как раз идею троичности Божественного, в сознании широких масс христиан все же в немалой степени присутствует представление о Боге (Христе ли, Боге ли Отце) как о трансцендентном создателе мира, повелителе, строгом потустороннем судье человека, способном наказывать и вознаграждать человека за его грехи («Плоской ритуальностью и оскверняющей имитацией разрушать категорический императив морали и веры, величественный императив всегда отвергавшегося ими смысла — это в их манере. И дело не в том, что они не смогли выйти к высшему свету религии, — они его проигнорировали. Они не прочь умереть за веру, — за святое дело, за идола. Но трансцендентность, но связанные с ней напряженное ожидание, отсроченность, терпение, аскезу — то высокое, с чего начинается религия, они не признают. Царство Божие для масс всегда уже заранее существовало здесь, на земле — в языческой имманентности икон, в спектакле, который устроила из него Церковь. Невероятный отход от сути религиозного. Массы растворили религию в переживании чудес и представлений — это единственный их религиозный опыт» (Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург, 2000. С. 12).). (Неудивительно, что такая трактовка оказалась приемлемой и для убежденных атеистов. Б. Рассел, например, следующим образом определял Бога: «Верховное личное существо, отличное от мира и являющееся его творцом».) Так, после страшной природной катастрофы в Южной Азии в декабре 2004 г. один из иерархов русской православной церкви объявил ее именно таким наказанием. И даже прямым предупреждением, несмотря на то что катастрофа эта никак не может считаться техногенной.

Именно таким «отстранением» Бога от человека, его своего рода объективацией, на мой взгляд, и объясняется в основном сегодняшний кризис христианства, фактически «отставленного» современной западной цивилизацией.

А ведь еще в средние века некоторые христианские мыслители предполагали, что нет Бога без человека. Так, Мейстеру Экхарту принадлежат следующие слова: «Когда же я… получил мое сотворенное существо, тогда стал у меня и Бог, ибо раньше, чем стать твари, и Бог не был Богом. Он был то, что был! И даже тогда, когда появились твари и начали свое сотворенное существование, Он не был «Богом» в Себе Самом, но лишь в творениях был Он «Бог». И мы утверждаем, что Бог, поскольку Он Бог, не есть конечная цель творения и не обладает той полнотой существования, которую имеет в Боге малейшее создание».

Сходные мысли позже получили развитие и в русской религиозной философии, в частности у Бердяева.

Все это не случайно. Дело в том, что идеи такого рода по существу не противоречат смыслу христианского учения. Представления о личностном образе творца и морального законодателя, о Благодати, о провиденциальности, о бессмертии и воскрешении из мертвых — все эти религиозные символы, как мне кажется, могут быть полноценно и убедительно интерпретированы на языке философии. Так, если мы принимаем идею о первоакте сознания и о возникновении вследствие этого таинственных пустых форм, то последние предстают как вечно сопутствующие человеческому роду, т.е. бессмертные. Они суть гарантия того, что дух не умирает со смертью отдельного человека из плоти и крови. Что же касается провиденциальности, то ведь именно предопределенными оказываются пути духа вследствие первоакта. Не в том, конечно, смысле, в каком представляют себе судьбы мира, разворачивающиеся по изначальному замыслу Бога — творца внешнего мира. Если всерьез относиться к христианским священным текстам и преданию как к истине, поведанной нам символическим языком, то Бог действительно выступает как творец, но не Универсума, а мира человека.

Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что сказанное неприемлемо для исторического христианства. Ведь в основе проповеднического служения любой христианской церкви лежит глубокое убеждение в абсолютной истинности своей (и только своей) конфессии. (Отсюда и все те хорошо известные сложности, с которыми сталкиваются различные экуменические усилия.) Я знаю и о негативном отношении ортодоксальной церковной мысли к так называемой «философской вере».

Но на мой взгляд, истина, хотя и абсолютна, парадоксальным образом присутствует во всех религиях (Стоит заметить, что Пушкин, не оставивший развернутых религиозно-философских суждений (несмотря на очевидный интерес к этой проблематике), в письме к Чаадаеву совершенно ясно высказался в пользу христоцентризма и против конфессионального раскола христианства, как бы предвосхищая идею о единой церкви Вл. Соловьева. Он писал своему корреспонденту: «Вы видите христианское единство в католичестве, то есть в папе. Не в понятии ли оно о Христе, которое есть и в протестантстве?» (Полное собрание сочинений в шести томах. Т. VI. Письма. М., 1938. С. 530).). Приведу здесь мнение Г. Померанца, которое кажется мне глубоко верным: «Я долго вживался в символику великих религий и в каждой из них почувствовал великую бездну, способную уравновесить дырявый мешок пространства, времени и материи. В этой предельной глубине… и коренится «планетарное» духовное единство: в сознании, что глубина каждой великой религии ближе к глубине другой религии, чем к собственной поверхности». Именно такую глубину, такое ядро я и имею в виду, говоря о нравственной стороне христианства и о той его традиции, которая последовательно развивает тринитарное сознание.

Главное же в том, что это ядро оказывается близким к «философской вере», если под ней понимать доверие к неведомым путем попавшему к каждому человеку знанию о смысле и ценностях жизни, которое мы должны отыскивать и открывать в своих душах и которому мы должны следовать во всех жизненных перипетиях. Говоря о философствовании, которое возникает как вариация когда-то уже помысленного, и определяя его как «вечное настоящее», проясняя соотношение такой философии и собственно религиозности, Мамардашвили высказался так: «Это вечное настоящее — оно ведь символизовано прежде всего, конечно, символами, полученными из религиозного опыта. И все символы этого опыта, организуя поток или поле, структурируют его, расставляя как бы ориентиры и бакены в этой области вечного настоящего — оно как бы вечно и движется, оставаясь неизменным, по волнам пространства и времен. Эта область структурированной религиозности, область первичной религиозности является тем тиглем, в котором переваривается этнический материал».

То, что теология и философия оказываются в данном случае близки друг другу, говорит о многом. Во, первых, о том, что между данными двумя видами мысли нет непреодолимых противоречий, существование которых кажется едва ли не само собой разумеющимся. Во-вторых, о том, что противопоставление христианской мысли и светской европейской философии имеет исторический, а не принципиально мировоззренческий характер. Это необычайно важно. Едва ли можно преувеличить значение того обстоятельства, что противоречие, казавшееся абсолютным (разум versus вера), оказывается относительным, стоит согласиться с идеей об ограниченности разума в способности познать источник морального закона, имманентного человеку и в то же время парадоксальным образом трансцендентного ему.

Та традиция современной философской мысли, о которой идет речь, предстает, таким образом, как рациональный тип знания, не тождественный позитивному научному знанию, а напротив, родственный знанию (сознанию) мифологическому, священному. Родственный в том смысле, что принимает аксиомы священного знания, в то же время в определенной степени десимволизируя их (что отражает, с одной стороны, их внеисторическую природу, а с другой, как раз их конкретно-познавательную ограниченность). Можно, как мне кажется, сказать, что в этой традиции синтезируется доопытное знание со всей силой сегодняшнего интеллекта.

Именно такой синтез привносит в кризисное, больное, изощренное современное сознание, сознание эпохи Постмодерна, обновленные смыслы — те самые смыслы, которые делают человека человеком и которые в Новое время были с пренебрежением отодвинуты в сторону. Нравственный императив получает санкцию как религиозной традиции, так и современного секулярного интеллекта. Нужно ли говорить, насколько это актуально в ситуации, когда западная цивилизация наряду с кризисом исторического христианства на глазах переживает утерю и своей нравственной одухотворенности, оставаясь христианской лишь по названию, по унаследованным институтам, но не по духу?

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *