Лингвистический поворот в историописании: эволюция, сущность и основные принципы

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Идеи Данто, Минка, Гэлли, Лоча и др. вызвали бурную дискуссию в философии истории. С обсуждением проблемы нарратива в истории выступили историки, литературные критики и философы. Правда, при этом историки и философы преследовали свои собственные интересы в анализе исторического дискурса, что в целом объясняется постоянным глубоким разрывом в мышлении между историками и философами, «причем не только относительно поиска задач исторического познания и сущности человеческой истории, но и в самих формах мысли и языка”. Как заметил Минк, философы » на самом деле обсуждают… логическую теорию, и исторический вывод интересует их не потому, что он исторический, а потому что это — вывод. С другой стороны, историки на самом деле обсуждают вопрос о том, является ли история научной дисциплиной или только скоплением частей множества других дисциплин, и они не заинтересованы в логике аргументов в целом, но только в differentiae исторических аргументов. Но все же и историкам, и философам удалось сформулировать ряд идей, принципиально важных для нарративного описания истории.

Например, историк X. Хекстер в работе «Риторика истории» обозначил путь, по которому впоследствии пошли как историки, так и философы. Он выявил три методологических приема историографии и сформулировал на их основе три правила исторической риторики (Hexter J.H. The Rhetoric of History //History and Theory. V. VI., 1967. P. 3-13. Приемы историографии: правила сноски, перечисление имен и прямое цитирование. Правила исторической риторики: реальности — вариант ранкеанского требования от историка просто показать историческое событие так, как оно фактически произошло; максимального воздействия — место в ссылках на свидетельства, которое увеличивает воздействие на читателя того, что историк имел целью передать ему ; экономии цитаты. См также: Hexter J.H. The Historian and His Day // The Dimension of History. Chicago, 1971.). На основании этого он пришел к выводу, что риторика в истории не просто декоративна, но необходима и абсолютно отлична от таковой же в естествознании. Идеи Хекстера стали предметом исследования литературных критиков и философов, особенно интересный отклик они получили в идеях Р. Барта об особенностях исторического мышления.

В работах «Введение в структурный анализ нарратива», «Дискурс истории», «Эффект реальности» Барт сформулировал основные тезисы его понимания сущности нарратива и сущности написания исторических текстов. В работе «Введение в структурный анализ нарративов» он полагает, что нарратив есть последовательность установленных причин и следствий и предлагает считать нарратив главным образом объяснительным феноменом. В «Дискурсе истории» он уточняет, что «исторический дискурс по самой своей структуре представляет собой, прежде всего, идеологическую, точнее воображаемую конструкцию, — в том смысле, что воображаемое есть тот язык, которым отправитель дискурса (существо чисто языковое) «заполняет» субъекта высказывания (существо психологическое или идеологическое). Отсюда понятно, почему понятие исторического «факта» у разных мыслителей вызывало к себе недоверие». Факт, по Барту, обладает лишь языковым существованием (как элемент дискурса), но при этом все происходит так, будто его существование — просто «копия» какого-то другого существования, имеющего место во внеструктурной области, в реальности. Исторический дискурс, полагает Барт, претендует на то, чтобы оперировать только двумя терминами — означаемым и означающим. Исторический дискурс не следует реальности, а всего лишь обозначает ее, утверждая: «это было». Возникает эффект реальности, референциальная иллюзия, которая замещает собой реальность. Барт указывает на очевидно незначащие детали, которые часто фигурируют в историописании. Они кажутся «скандальными» со структурной точки зрения и появляются как «роскошь нарратива». Их функция служить оружием реального против интеллигибельного. В конце концов, Барт приходит к выводу, что «историческое повествование умирает потому, что знаком Истории отныне служит не столько реальность, сколько интеллигибельность» (Например, что такое исторический реализм? Барт определяет реализм как требование знания о прошлом, как способность историка создать точное изображение этого прошлого и тут же подчеркивает труднодостижимость этого. Ничего не говорит Барт и об историческом свидетельстве, поэтому неясно, должны ли мы принять как истинную каждую интеллигибельную историю о прошлом?). Хотя позиция Барта вызывает ряд вопросов, важно то, историческая наррация у него осуществляется как акт воображения, как литературный прием. Особенности исторической риторики были рассмотрены Бартом как уловки на пути создания наиболее фикциональных нарративов. Вставала задача совмещения исторической практики и литературы. Большую роль здесь сыграли работы литературных критиков.

Например, Ф. Кермод отметил, что многое из того, что Гэлли и Данто сказали об объяснении и последовательном характере нарратива, можно применить к романам. «Радикальное требование последовательности, потребность в объяснении, свойственны историку, и он не может их избегать». В свою очередь, Ф. Джеймисон, исследовав некоторые аспекты проблемы культурной истории, пришел к выводу, что отношения между культурой и историей есть «что-то вроде риторической фигуры, своего рода метафоры, тропа, одна из тех новых поэтических форм, через который новое историческое сознание, новый тип исторического, синтетического, диалектического мышления выражает себя в резком контрасте со старым статическим аналитическим способам мышления». Работы Кермода и Джеймисона показали, что литературная теория может стать основной вспомогательной наукой историографии. Во всяком случае, ее нельзя больше игнорировать в исторической работе. Таким образом, усилиями историков, философов и литературных критиков была сформулирована новая установка понимания истории — «искусство, добавленное к учености».

Предшествующая установка понимала историю как область науки, где исследуются исторические факты, изложенные в свидетельствах. В соответствии с этим пониманием формировался и способ написания истории — историческое исследование. Приоритет отдавался исследованию архивных источников, в котором критический анализ свидетельств сводился к установлению подлинности документов. Как правило, литературные или философские тексты рассматриваются здесь как ненадежные источники, потому что не содержат проверенных фактов об эмпирических обстоятельствах. Наиболее отчетливо эта установка выражена в историзме немецкой исторической школы, к идеям которой, в частности, к идеям Ранке о необходимости рассказывать историю так, «как это действительно случилось», историки апеллировали наиболее часто. Но, в силу специфики объекта изучения, историки вынуждены иметь дело не только с самим эмпирическим фактом, но и с проблемой его значения. И вот здесь литературные или философские тексты могут стать объектами пристального внимания и даже фокусами исследования. Поэтому вторая установка понимала историю как особую область литературы и способом написания истории стало историописание, где воображение историка играет фактами, почерпнутыми в свидетельствах и наполняет их новыми значениями в ходе создания текста. Эта установка и стала символом лингвистического поворота в исторической дисциплине. Наиболее отчетливо плюсы и минусы этой установки проявились в работах X. Уайта.

X. Уайт создал концепцию «эстетического историзма», в котором традиционные объекты исторической рефлексии растворялись в имажинативных интенциях историка, а факт уступал место творческому воображению последнего. Но Уайт не был полностью свободен от сочувствия «научной» истории. В его наиболее читаемой и спорной статье «Бремя истории» Уайт подчеркивал сложность положения историков — необходимость соответствовать и суровости естествознания, и образным возможностям литературных работ XX в. Он выступил как историк, как философ и как литературный критик одновременно.

Уайт изложил презентистский и конструктивистский взгляд на историографию. Он писал, что «единственная причина, почему мы должны изучать вещи скорее в аспекте их прошлого, чем в аспекте их настоящего, есть необходимость преобразовать исторические исследования таким способом, чтобы позволить историку позитивно участвовать в освобождении настоящего от бремени истории». Это требует признания того, что исторические «факты» не столько «обнаруживаются», сколько «конструируются» теми видами вопросов, которые задает историк. В это время Уайт еще не присоединился к нарративистам. Он полагал, что нарратив есть только один из возможных способов исторической репрезентации и был склонен поддерживать конструктивизм, который мог бы помочь историкам избежать радикального релятивизма. Объяснение, по его мнению, должно быть рассмотрено исключительно в терминах богатства метафор, которые управляют последовательностью его артикуляции. Предусмотренная таким образом базовая метафора исторического исследования могла бы быть понята как эвристическое правило, которое сознательно устраняет некоторые виды данных из рассмотрения как свидетельств. Историк, оперирующий такой концепцией, мог бы, подобно современному художнику и ученому, использовать такую перспективу взгляда на мир, которая не претендует осуществить полную дескрипцию или анализ всех данных в феноменальной области, а скорее предлагает себя как один среди многих путей раскрытия исследуемой области. Историки тогда будут вынуждены признать, что нет никакой такой вещи как единственно правильный взгляд на любой объект изучении, но есть много правильных взглядов, каждый из которых требует его собственного стиля репрезентации». Не надо искать соответствия между утверждениями о событиях прошлого и некоторыми «сырыми фактами», потому что «то, что составляют сами факты, есть проблема, которую историк, подобно художнику, пробует решать выбором метафоры, с помощью которой он организует его мир, прошлое, настоящее и будущее. Историка можно только просить «проявить некоторый такт в использовании им базовых метафор», т.е. отказаться от метафоры в определенных случаях, как ’’ученый отказывается от гипотезы, когда ее дальнейшее использование неплодотворно». Метафоры, таким образом, определяют релевантность и оправдывают селективность в исторической работе, с помощью метафор историк, подобно художнику, «составляет сами факты». Уайт, основываясь на аналогии между метафорой и научной гипотезой, настаивает на конгруэнтности искусства и науки. Но как справедливо замечают его критики, трудно все-таки доказать, что ученый в подборе фактов обладает такой же свободой, как и художник в создании своего произведения.

Работа «Бремя истории» заявила программу преобразования историографической практики, которая была полностью реализована в фундаментальной работе Уайта «Метаистория: историческое воображение в Европе XIX веке» (В ней Уайт сформулировал лингвистический механизм познания истории. Он показал, что исторический нарратив, спекулятивная философия истории и исторический роман строятся по одним и тем же правилам и подчиняются им же. Для этого он выявил основные характеристики различных типов мышления, выработанных XIX в., а также идеально-типические структуры исторической работы вообще. Ими стали четыре тропологических модели (тропы поэтического языка): метафора, метонимия, синекдоха и ирония. Выбор историком тропологической модели обусловлен его индивидуальной языковой практикой. Когда выбор сделан, воображение историка готово составлять нарратив в контексте выбранного тропа. «Целью моей книги было показать, как нарративное изложение «реальности” всегда можно представить аллегорическим выражением глубинного структурного содержания — знаковых систем и онтотео-логических позиций» Хайден Уайт. Ответ Иггерсу.// Одиссей, 2001. С. 156.). Нарратив здесь рассматривался на уровне анализа исторической работы в целом. На указанном уровне результаты исторического исследования объединяются в нарративе, для того чтобы получить определенную репрезентацию прошлого. Долгое время к исторической работе исследователи подходили по принципу «или — или»: историческое исследование или нарратив (а немалая часть историков делает это до сих пор). Но «попытка решать эту дилемму, жертвуя одним типом истины для другого, означала бы конец историописания и отняла бы у нас необходимый инструмент для лучшего понимания того социального мира, в котором мы живем», — справедливо замечает Ф. Анкерсмит. Лингвистический поворот предлагает соединить историческое исследование и нарратив. Проблема этого соединения может быть концептуализирована как поиски соответствия между определенным фрагментом (прошлой) реальности и той частью языка, которая лучше всего его отражает. Тогда историописание «переведет» результаты исторического исследования в исторический текст по принципу «и то, и другое».

В «Метаистории» Уайт показал, что нет необходимости в строгом соблюдении императива конструирования нарратива по принципу «начало, середина, конец». Все дело в сюжете. Отношения сюжета и истории подобны отношению теории и свидетельства: сюжеты объясняют свидетельство, организованное как история, идентифицируя эту историю с некоторым классом историй. Сюжеты, таким образом, не объясняют события, они объясняют рассказы о событии. Уайт заключил, что только нарративы позволяют, говоря языком Минка, осуществлять конфигуративное понимание, где аргументы историка должны быть поняты и как теоретические выкладки и как сюжетные замыслы. Уайт утверждал, что нарратив «есть литературная форма, в которой голос рассказчика возвышается на фоне невежества, непонимания или забвения, чтобы направить наше внимание к особому сегменту опыта, организованного специфическим способом».

Мы рассмотрели траекторию лингвистического (нарративного) поворота в исто-риописании от лексического уровня рассмотрения исторического нарратива к уровню исторической работы в целом. На этом последнем уровне стала формироваться тенденция понимать исторические тексты не как исторические собственно, а как произведения искусства, литературы. Возникло множество проблем, которые беспокоили тех историков, кто не был готов к тому, чтобы разрушить любое различие между историческими и фикциональными нарративами или принять тот факт, что из некоторого набора событий может произвести множество различных историй как рассказов о событии, удовлетворяющих принятому критерию истинности. Чрезвычайно сложно было, исходя из риторического характера исторического нарратива, сохранять смысл прошлого хотя бы как wie es eigentlich gewesen — «как это было на самом деле». «Правила» Хекстера были попыткой соединить их вместе. Уайт тоже обращался к некоторым «данным» и событиям, которые «действительно случились» в противоположность фикциональным событиям. Он признавал, что об одних и тех же событиях можно рассказать множество как истинных, так и ложных историй, но не сказал ничего о том, как историки могли бы увидеть их различие. Поэтому некоторые философы, как Манделбаум, например, высказывали опасения в отношении нарративизма, увидев в нем мощный источник релятивизма в исторических исследованиях.

В чем же сущность лингвистического поворота в историописании?

Благодаря ему был подвергнут сомнению абсолютизм эмпиристских убеждений в том, что опыт — единственный путь к истинному и надежному знанию. В результате критики эмпиризма с позиций лингвистического поворота было показано, что существуют лингвистические способы решения философских проблем. Они фиксируют внимание исследователя не на анализе объекта, а на исследовании слов, которыми мы рассуждаем об этом объекте, а также на исследовании того, как мы рассуждаем об этом рассуждении. Здесь философ оперирует концептуальной истиной, аналитически полученной из того значения, которое придано определенным терминам. Лингвистический поворот, таким образом, проблематизирует традиционные концепции отношений между языком и реальностью, приглашая повернуться в философских исследованиях от рассуждений о мире как реальности (субстанции, сущности) к осмыслению языка этих рассуждений. Согласно лингвистическому повороту утверждается, что язык может быть производителем истины не в меньшей степени, чем сама реальность (Прекрасный обзор различных точек зрения известных исследователей истории (X. Уайт, X. Келлнер, Ф. Анкерсмит, Дж. Иггерс, А. Данто, П. Берк и др.) на проблемы влияния лингвистики на работу историка см. Encounters. Philosophy of History after Postmodernism. /Ewa Domanska. The University press of Virginia, USA, 1998.).

В истории как дисциплине сущность лингвистического поворота заключается в установлении соответствия ровней принуждения опытом” (эмпиризм) и «принуждения языком» (лингвистика) . В связи с лингвистическим поворотом историки стали понимать, что использование языка в их профессии не ограничивается только «говорением” о реальности (в терминологии Рорти — «знанием о (чем-то)», но и приводит к появлению феномена «говорения о говорении» (по Рорти — «знание, что», «знание, как»). На уровне говорения историк описывает прошлое в терминах отдельных утверждений об исторических событиях, обстоятельствах, каузальных цепочках и т.д. Это — одна сторона исторического текста. Здесь историк подчиняется принуждению опытом. Другая сторона образует уровень, где происходит обсуждение того, какая именно часть языка (то есть какой исторический текст) репрезентирует исследуемую часть прошлого лучше всего или лучше всего соответствует этой части прошлой реальности; какую дефиницию лучше всего дать некоей исторической концепции, чтобы получить оптимальное понимание искомой части прошлого. Здесь историк подчиняется принуждению языком. Уровень «говорения о говорении» означает, что в историописании существуют различные «языки» для рассуждения об исторической реальности. Эти языки могут выступать в качестве идеальных конструкций, но в реальной историографической практике они, как правило, взаимодополнительны. Значение слов на этих различных языках не всегда точно соответствует друг другу, но это не является аргументом против возможности выражения истины ни на одном из этих языков. Лингвистический поворот показывает историку, что в языке (в концепциях, словарях, метафорах), можно выявить различные значения, и нужно использовать эти значения для того, чтобы избежать трюизмов и приблизиться к тем истинам, которые углубляют наше понимание прошлого.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *