Лингвистический поворот в историописании: эволюция, сущность и основные принципы

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

В соответствии с подобным положением вещей распределяются функции исторической дескрипции и исторической репрезентации. Их подробно анализирует, например, Ф. Анкерсмит. Уровню «говорения» («принуждения опытом») соответствует дескрипция. Если рассматривать исторический текст как сумму дескрипций, то мы будем скользить только по его поверхности, он даст нам правильные описания прошлого, но не передаст «индивидуальность» искомого периода. Центральной же проблемой истории как предмета теоретического осмысления, является вопрос о том, как историк репрезентирует прошлую реальность. Репрезентация — уровень «говорения о», уровень завершенного исторического текста, значение которого выявлено через вчувствование в язык, например, через рассмотрение ткани ассоциаций, определяющей значение предложенных терминов и дефиниций. Здесь отдельные суждения историка не могут оцениваться изолированно от других. Здесь только сам исторический текст имеет значение. «Репрезентация заставляет реальность развернуть себя в бесконечность ее различных слоев; и реальность кротко приспосабливает себя к любым нашим решениям. Это проникновение в природу репрезентации может быть объяснено, если мы признаем, что вся репрезентация должна удовлетворять некоторым правилам, критериям или стандартам масштаба, связности и последовательности; но эти правила и пр. проживают их жизнь исключительно в мире репрезентации, но не репрезентированного». Репрезентация часто составляется из дескрипций, но дескрипции обладают над репрезентацией логическим приоритетом, потому что в дескрипции всегда можно различить референта. В репрезентации его нет. Никогда нельзя с абсолютной точностью определить в историческом тексте то, что относится исключительно к репрезентированной реальности (как это возможно в дескрипции) и то, что приписано ей историком. Репрезентация есть всегда репрезентация об этой реальности. Феномен «об этом«, считает Анкерсмит, «предоставляет нам «логическое пространство», в пределах которого историческое мышление и историческое обсуждение являются возможными; там, где место принципа «об этом» занимает референт, историческое понимание уходит, и его место занимает наука». Поэтому в историописа-нии лучше всегда искать альтернативный термин и избегать использовать слово «референт», хотя в историческом тексте референт и предикат всегда связаны.

Напомним, что любой текст вообще есть двухслойная система, включающая в себя отношение «текст — образ» — языковую форму текста, соотносящую форму и содержание и называемую планом выражения, и отношение «текст — смысл» — смысловое содержание текста, называемое планом содержания. План выражения есть рассмотрение текста как языкового явления, в этом смысле он формируется как семантико-синтаксическая система и интерпретационные возможности его весьма велики. В историописании это — уровень исторической репрезентации. Здесь текст исследуется одновременно как иерархия смыслов и как последовательность знаков. План содержания текста — уровень исторической дескрипции. Он всегда детерминирует план выражения текста. Тексту только тогда сообщается целостность, когда в совокупности его знаков появляется смысл. План содержания текста как прагматико-семантическая система не только делает текст осмысленным, он делает его знанием. Здесь возникает проблема соотношения текста и реальности, отношение «текст — реальность», в нашем случае соотношение объективной исторической реальности и реальности текста исторического нарратива. Лингвистический поворот понимает нарратив преимущественно как план выражения текста, концентрируя внимание на отыскании максимально эффективного соотношения формы и содержания и апеллируя к необходимости эстетико-художественного восприятия истории. Чрезмерное увлечение исследованием плана выражения текста (риторики) снижает степень осмысленности, а следовательно, понимания текста.

Анкерсмит относит дескрипцию к теории и абстракции, а репрезентацию — к практике. Ведь, например, младенцы, говорит Анкерсмит, обладают способностью различать формы самой реальности и репрезентировать их, но не умеют их описать. «Пока реальность не репрезентирована, мы остаемся частью ее и не можем придавать никакого содержания понятию реальности. Мы можем только тогда иметь концепт реальности, когда находимся с реальностью в некоторых отношениях, а это требует, чтобы мы находились вне ее. Реальность существует только тогда, когда мы противоположны ей». В историописании историк фактически всегда движется от уровня дескрипции (принуждения опытом) к уровню репрезентации (принуждению языком). В историописании, говорит Анкерсмит, «мы сталкиваемся с движением вниз, от интерсубъективной поверхности, в более глубокие слои», Это входит в противоречие с известным положением Ю. Хабермаса о двух этапах лингвистического поворота, репрезентативном и коммуникативном. На первом этапе абсолютизируется репрезентативная функция языка с ее возможностью оперировать грамматическими структурами, а на втором ключевым становится «интерсубъективное отношение, в которое вступают способные к речи субъекты поведения, достигающие согласия между собой относительно того или иного компонента реальности». Однако Анкерсмит считает, что возможности исторической репрезентации не исчерпываются ни грамматикой, ни интерсубъективностью. Историк прорывается сквозь поверхность, данную интерсубъективно, и вступает в более глубокие уровни исторической реальности. При этом нет никакой отметки, где они должны остановиться или принять решение двинуться глубже. Но сама репрезентация объективно привязана к определенным слоям реальности, сквозь и дальше которых она не способна проникнуть. При этом особенность исторической репрезентации состоит в том, что она связана с «пропозициональной установкой» историка: он верит, что репрезентация рассматриваемого исторического явления, события, периода и пр. разумна и правдоподобна. Он может не иметь серьезных эмпирических оснований для этой веры, но он все-таки верит в то, что рассматриваемая репрезентация есть лучший способ соединения языка (исторического текста) и некоего аспекта исторической реальности. Отсюда то, что приписывается этому явлению, событию или периоду будет истинно на основе того значения, которое данная репрезентация предлагает ему придать. В этом случае и в этом смысле исторический текст не имеет референта, он является результатом взаимного отображения уровней «говорения» (дескрипции) и «говорения о говорении» (репрезентации): с одной стороны, вера историка оправдана дескрипциями прошлого, а с другой — его убеждением в том, что именно та часть языка, которую он использует для формулирования этих дескрипций, лучше всего корреспондирует с прошлым как определенной частью реальности. Историк поэтому должен придерживаться своего рода «срединного пути» между попытками эмпириков втиснуть всю историческую репрезентацию в прокрустово ложе дескрипции и дерридианскими идеями по поводу того, что язык репрезентации вносит свой собственный вклад в дело исторического понимания. Историк обязан видеть плюсы и минусы тех и других. Для этого ему необходимо понять, что язык есть своего рода «момент эпистемологии», то есть эпистемологическая проблема того, каким образом в каком-то определенном случае лучше всего будут связанными язык и реальность. Это затруднение можно назвать, считает Анкерсмит, проблемой эпистемологического «промежутка» в соотношении между языком и миром. Применительно к историописанию указанный промежуток можно рассмотреть как с точки зрения философии языка, так и с точки зрения литературной теории.

Философия языка этот промежуток проблематизирует. Именно он является для философии языка источником всех тайн референции, значения и истины. Для философии языка утверждение, что язык есть вещь, требует решения эпистемологических вопросов о том, как язык (историка) связан с изучаемой им (текстовой) реальностью. Литературная теория не проблематизирует промежуток «язык/реальность». Для литературоведа утверждение, что текст есть «вещь» или «объект», не провокационно. Он и так исследует тексты как вещи, и его не интересует вопрос об отношениях между текстом-объектом исследования и языком, который используется им, чтобы выразить результаты своего исследования. Если рассматривать лингвистический поворот с точки зрения литературной теории, то здесь, как полагает Ф. Анкерсмит, ключевым словом оказывается форма.

Известно, что форма всегда определена ее содержанием, а любое содержание автоматически порождает соответствующую ему форму. Но важно понимать, что термин «форма» придает связность тому, что было только простым содержанием; благодаря форме хаотическая масса данных о прошлом организуется в распознаваемое целое. Только если историческое содержание обеспечено формой, оно может быть обработано в практике исторического исследования. При этом, так сказать, «кожа формы», должна быть бесконечно тонка и не добавлять ничего к тому, что находится в пределах данного содержания, она должна быть способна с абсолютной непринужденностью и гибкостью приспосабливать себя к каждому индивидуальному содержанию. То есть, форма не должна быть сама по себе материальной, как это имеет место, например, в тропологии Уайта. Согласно последней, работа историка — создание нарратива неизбежно будет принимать одну из четырех форм — комедия, трагедия, роман или сатира. Любое усилие со стороны историков избежать этих четырех репрезентационных форм обречено на неудачу, т.к. ими исчерпываются возможные формы нарративов. Таким образом, Уайт помещает историка в закрытый мир установленных форм. А вот деконструктивизм, напротив, открыл этот мир, предложив операцию введения радикальной текстовой двусмысленности и даже многосмыслицы «Деконструктивизм допускает факт того, что содержание истории, подобно таковому же в литературе, во многом определенно природой языка…» . Анкерсмит указывает на два важных значения деконструктивистского вмешательства в историописание. Во-пер-вых, оно обладает способностью обнаруживать некие скрытые значения в тексте историка и показывать то, чем именно, кроме известного, может быть интересен этот текст. Но, и это во- вторых, деконструктивизм не задумывается о правдоподобии этих новых представлений о прошлом. Поэтому, вопрос о полезности деконструктивистского вмешательства в историописание остается открытым.

Анкерсмит утверждает, что именно форма обозначает те аспекты репрезентированного, которые точно соответствуют специфике репрезентации реальности, заданной в соответствии с некоторой исторической концепцией последней. Он предлагает следующую формулу: исторические понятия есть лингвистические копии форм самой реальности, т.е. формы реальности (предметности) есть лингвистические формы (исторические понятия). Лингвистическая форма есть значение таких исторических понятий как «Античность», «Ренессанс», «Просвещение» и другие. Она была изобретена историками, для того чтобы придать смысл и значение определенной части прошлого. При этом данное значение существует в виде некоего общего термина, в силу которого все заинтересованные лица при употреблении данного понятия сразу понимают, о чем именно идет речь. Но историческая работа и прогресс в историческом понимании были бы невозможны, если бы каждый знал, что такое было, например, Просвещение и какой термин к нему относится, а какой нет. Поэтому существует множество индивидуальных значений, благодаря которым образуются нюансы этих исторических понятий. Например, существует французское, английское, русское Просвещение. При этом каждая историческая оценка Просвещения истинна, так как может быть логически получена из того, каким образом рассматриваемый историк предлагает определить Просвещение. Определенная дефиниция Просвещения может дать историку больше информации о том, что является более важным в определенном периоде, чем другое конкурирующее определение.

При этом важно понимать, что формы реальности не прямо детерминируют лингвистическую форму. Репрезентация имеет собственные законы своего формирования и тут важен один момент. С одной стороны, репрезентация не должна ничего добавлять к реальности или к знанию о ней, в идеале она как метод исследования прошлого должна быть бесстрастной. «Репрезентация… имеет дело с миром только таким, какой он есть или был «. Но, с другой стороны, она добавляет к картине реальности все, в чем нуждается историк для более полного познания прошлого. Поэтому во взаимодействии между лингвистической формой и формой реальности язык и реальность как бы совпадают друг в друге, — и поэтому именно историческая репрезентация, а не историческая дескрипция делает нас ближе к миру истории.

Лингвистический поворот стал одной из программ преобразования историографической практики, предложенных философией истории XX в. В работе Уайта «Метаистория», в которой этот поворот завершен, проблема и даже сам термин «лингвистический поворот» никак не упоминался. Не упоминается он и в его последующих работах. Объяснение заключается в том, что Уайт видел главный источник его вдохновения не в философии языка, а в литературной теории и именно она стала ключевым моментом указанной программы. Большинство последователей Уайта или просто независимых исследователей проблем историописания XX в., таких как X. Келлнер, Д. Ла-Капра, Л. Госман, Линда Орр и др. также предпочитают говорить не о лингвистическом повороте, а о новой философии истории. Основные принципы этой философии акцентируют внимание на чтении исторического текста . Способ чтения подразумевает способ письма, и наоборот. Если меняется способ чтения, то меняется и письмо истории, в результате чего исторические работы приобретают различные формы. С точки зрения лингвистического поворота проблема историографии состоит в том, чтобы соединить письмо и чтение и попытаться определить основные способы придания значения историческим текстам. Текст — центр исторической работы. Новая философия истории постулирует неочевидность и непрозрачность исторического текста, что ведет к концентрации внимания автора и читателя на амбивалентностях, двусмысленностях текста, межтекстовых резонансах. Разобраться в них можно только с помощью эпистемологических установок философии языка. Поэтому новая философия истории имеет и другое название — лингвистическая. В конце концов, точки зрения на предмет определяют поле возможностей, методологию исследований и горизонты релевантности концепций.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *