«Бермудский треугольник» интерпретации научного знания

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

«У семиотических объектов нет свойств», — утверждает М.А. Розов, полагая, что свойства существуют лишь у несемиотических объектов. «Какие это свойства, — спрашивает он, — если они, подобно улыбке Чеширского кота, повисают в воздухе и не связаны ни с какой субстанцией?» [9. С. 67]. Не знаю, что именно происходит при этом в воздухе, но если речь идет о свойствах, которые повисают в нем, значит, эти свойства все-таки существуют, значит, слово ими обладает.

Вопреки мнению М.А. Розова, у слова, бесспорно, есть и смысл, и свойства. Что же до субстанции, с которой будто бы эти свойства никак не связаны, то достаточно вспомнить смысл слова «субстанция», чтобы убедиться в том, что это не так не только по отношению к свойствам слова, но, кстати, и по отношению к улыбке Чеширского кота.

Как мне представляется, дело здесь в том, что М.А. Розов предпочитает, как он пишет, «понимать смысл «как конкретный способ задания обозначаемого» (Фреге Г. «Логика и логическая семантика», М., 2000, с. 231) [9. С. 68]. Трудно понять, зачем вслед за Готтлобом Фреге понимать смысл так, как понимал его он. Понимать смысл как конкретный способ задания обозначаемого — значит существенно обеднять его, игнорировать смысл обозначаемого вне и независимо от того или иного конкретного способа задания.

Здесь, на мой взгляд, происходит именно то самое игнорирование независимости смысла денотата от его интерпретации субъектом, о котором речь шла выше. Дело в том, что смысл денотата и его сигнификат — это отнюдь не одно и то же: смысл рассматриваемого денотата как его в научном знании понимает, использует и представляет субъект, это, как нетрудно понять, не что иное, как интерпретация субъектом его знания о денотате, это его предположение о том, каков смысл денотата, каков смысл того, что он знает о нем и что он использует.

Игнорирование этого обстоятельства приводит к парадоксальным выводам, к которым приходит М.А. Розов. Именно таковы его выводы о роли и смысле рефлексии. «Рефлексию интересует поведение системы, а нас — система в целом, включая и саму рефлексию», — пишет он [9. С. 71]. Здесь, прежде всего, не ясно, поведение какой системы интересует рефлексию — системы, существующей вне и независимо от нас, вне и независимо от научного знания, от теории, или же рефлексию интересует поведение системы научного знания.

Если речь идет о первой из этих двух альтернатив, то включение в нее рефлексии неправомерно: система в этом случае существует объективно реально, вне и независимо от рефлексии. Если же речь идет о второй из этих двух альтернатив, то в эту систему нет нужды включать рефлексию, ибо она уже по необходимости туда включена.

Не менее парадоксальным представляется мне вывод о том, что «деятельность — это тоже порождение рефлексии… Представьте себе, — пишет М.А. Розов, — что темной ночью в лесу богатый купец копает яму, желая спрятать кувшин с золотом, а за деревом притаился разбойник и ждет, пока купец выроет себе могилу… С другой стороны, разбойника подстерегает комиссар полиции, желающий захватить его с поличным. Что же делает купец — закапывает клад, роет себе могилу или служит приманкой в руках комиссара?» [10. С. 96-97].

Ответ на этот вопрос, на мой взгляд, таков: купец, о котором идет речь, делает и то, и другое, и третье, и кое-что еще. Однако это происходит не потому, что все, что делает купец, порождение рефлексии. Просто смысл того, что он при этом делает, многозначен независимо от чьей бы то ни было рефлексии и соответствующей его интерпретации. Купец ведь не только копает яму, но одновременно с этим воздействует некоторым образом на окружающую среду и на физиологические и физические процессы, происходящие в его организме, а также совершает множество других действий, о которых вряд ли догадываются и он, и те, кто о нем рассказывает…

Порождением рефлексии является здесь не все то, что делает купец, а то, что происходит с автором, оказавшимся в соответствующем семантическом треугольнике и игнорирующим особенности смысла его денотата. Порождением рефлексии являются и все те соображения, которые сопровождают его рассказ о том, что делает купец, и, естественно, мои соображения обо всем этом.

С игнорированием независимости смысла денотата от интерпретации его мы сталкиваемся и в многочисленных публикациях о негативной роли диалектико-материалистической философии по отношению к теории относительности и квантовой механике. Типична в этом отношении статья В.П. Визгина «Ядерный щит в «тридцатилетней войне» физиков с невежественной критикой современных физических теорий» [11].

В этой статье он пишет о диалектико-материалистической философии, сыгравшей по отношению к теории относительности и квантовой механике роль «философского пресса» [11. С. 1364], совершенно не учитывая того, что на самом деле роль «философского пресса» по отношению к теории относительности и квантовой механике играла не диалектико-материалистическая философия, а идеология КПСС, лишь использовавшая терминологию диалектико-материалистической философии, но по существу не имевшая с ее смыслом ничего общего. Как мне представляется, находясь внутри соответствующего семантического треугольника на рубеже XX и XXI вв., пора уже это, наконец, понять, а не продолжать по-прежнему идти на поводу у невежественных интерпретаторов диалектико-материалистической философии и тем самым, вольно или невольно, уподобляться им.

Между тем, как известно, было немало людей в 20-30-е годы XX в., которые это понимали уже тогда. «Стоит напомнить, — между делом замечает В.П. Визгин, — что в эти годы находились и философы, которые защищали теорию относительности с позиций диалектического материализма, прежде всего С.Ю. Семковский и Б.М. Гессен» [11. С. 1365]. Кстати, не только в эти годы, но и в последующие, о чем авторам такого рода публикаций тоже не мешало бы знать.

В эти и последующие годы было немало физиков, которые тоже это понимали. В.П. Визгин упоминает в этой связи «Вавилова, Иоффе, Фока, энергично выступивших в защиту квантово-релятивистской физики с позиций диалектического материализма» [11. С. 1369]. В отличие от В.П. Визгина, эти физики понимали, что роль «философского пресса» по отношению к теории относительности и квантовой механике играла не диалектико-материалистическая философия, а то, что они совершенно справедливо называли «диалектической фразеологией».

Об этом, в частности, свидетельствует процитированный В.П. Визгиным фрагмент из знаменитого «письма трехсот» ученых в президиум ЦК КПСС в октябре 1955 г., в котором отмечались «многочисленные старания некоторых наших философов и физиков, которые, прикрываясь диалектической фразеологией, пытались «отменить» теорию относительности и квантовую теорию» [11. С. 1379]. Напомню в этой связи известное выступление В.А. Фока в ФИАНе 20 января 1953 г. о тех, кто выступал против теории относительности и квантовой механики, ссылаясь на диалектико-материалистическую философию: «Двадцать лет назад они физики не знали, но мы — физики считали тогда, что они, по крайней мере, знают философию. К сожалению, нам и в этом отношении пришлось разочароваться» [12. С. 179].

Вместе с тем В.П. Визгин совершенно справедливо обращает внимание на несомненно связанное с обвинением ряда физиков в «физическом идеализме» их «обвинение в «космополитизме», одним из истоков имевшем откровенный антисемитизм Сталина и его окружения» [11. С. 1372]. В книге А.С. Сонина «»Физический идеализм»: история одной идеологической кампании», на которую я ссылался в предыдущем абзаце и на которую также ссылается в своей статье В.П. Визгин, сказано об этом еще более определенно.

Так в предисловии к книге А.С. Сонина С.М. Рытов пишет, что в процессе «борьбы с «физическим идеализмом»… на первое место выступила антисемитская кампания, анонимно разжигаемая партийным руководством… Марксистская философия взяла на себя роль идеологической «крыши» для антисемитской кампании» [12. С. 5-6]. Эти соображения нуждаются лишь в одном (но, на мой взгляд, существенном) уточнении, о котором, впрочем, уже было сказано выше: роль «философского пресса» в борьбе с так называемым «физическим идеализмом», в которой, как пишет С.М. Рытов, на первое место выступила антисемитская кампания, роль идеологической «крыши» для этой кампании на самом деле взяла на себя не марксистская философия, не диалектико-материалистическая философия, а идеология КПСС (в которой использовалась лишь соответствующая терминология), по существу не имевшая со смыслом диалектико-материалистической философии и ее взаимоотношениями с теорией относительности и квантовой механикой ничего общего [13].

Механизм воздействия на ученых этой идеологии достаточно хорошо известен. Напомню здесь лишь о том, как его в свое время описал А. Эйнштейн в стихотворении, опубликованном в [14. Р. 86]:

Мы истину решением партийным создаем.

Ну а тому, кто в этом посмеет усомниться,

Мы сразу по мозгам — по черепу даем.

Лишь только так и можно надежно воспитать

Ученых, смелых духом, умеющих молчать…

Завершая рассказ о том, что происходит с авторами, которые каждый раз оказавшись внутри соответствующего семантического треугольника в процессе интерпретации научного знания, игнорируют те три его особенности, о которых шла речь, либо какую-то одну из них, я прихожу к выводу, что для каждого из этих авторов семантический треугольник превращается вследствие этого в нечто, напоминающее «Бермудский треугольник», и что каждому из них в этой связи можно было бы адресовать знаменитое высказывание Д. Дидро, фигурирующее в качестве эпиграфа к этой статье: «Вы были там прежде, чем вошли, и останетесь после того, как уйдете».

Литература

  1. Шрейдер Ю.А. Загадочная притягательность философии // Вопросы философии. 1996. № 7.
  2. Вейль Г. Математическое мышление. М., 1989; Аронов Р.А. Размышления о физике // Вопросы истории, естествознания и техники. 1983. № 2.
  3. Аронов Р. А. Проблема смысла в контексте // Вопросы философии. 1999. № 6.
  4. Аронов Р.А. Пифагорейский синдром в науке и философии // Вопросы философии. 1996. № 4; Аронов Р.А., Шемякинский В.М. Логико-гносеологические патологии и амбивалентность физического познания // Вопросы философии. 2002. № 1.
  5. Аронов Р.А. В начале было слово // Вопросы философии. 2002. № 8.
  6. Кадомцев Б.Б. Динамика и информация // Успехи физических наук. 1994. Т. 164. В. 5.
  7. Дубровский Д.И. Проблема духа и тела: возможности решения // Вопросы философии. 2002. №10.
  8. Делёз Ж. Логика смысла. М., 1995.
  9. Розов М.А. В поисках Жар-птицы // Вопросы философии. 2005. № 6.
  10. Розов М.А. Знание как объект исследования // Вопросы философии. 1998. № 1.
  11. Визгин В.П. Ядерный щит в «тридцатилетней войне» физиков с невежественной критикой современных физических теорий // Успехи физических наук. 1999. Т. 169. В. 12.
  12. Сонин А.С. «Физический идеализм»: история одной идеологической кампании. М., 1994.
  13. Аронов Р.А. К вопросу о связи пространства и времени с движением материи // Некоторые вопросы философии. Кишинев, 1959, № 1; он же. Пространство и время и пространство-время // Проблемы истории и методологии научного познания. М., 1974; он же. О философской оценке научного наследия Эйнштейна // Успехи физических наук. 1980. Т. 132. В. 3; он же. Об основаниях «нового способа мышления о явлениях природы» // Вопросы философии. 2001. № 51; он же. Сознание и квантовый мир // Вопросы философии. 2005. № 6.
  14. Feuer L.S. Einstein and the generation of science. N.Y., 1974.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *