Философская биография Льва Шестова и особенности его философии

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

За этим, причем с самого начала — с отношения к Канту, Библии, Шекспиру, Ницше, видится то, о чем писал М. Хайдеггер в работе «Европейский нигилизм»: новое рождение метафизики. «…Метафизика есть истина о сущем в целом и потому говорит о бытии сущего…». То есть «старая» метафизическая (она же онтологическая) истина (в данном случае Канта) совершенно не удовлетворяла рождающегося философа Шестова. Кроме того, Хайдеггер упоминает ницшеанское понятие психологии (оно — и у Шестова, и обозначает то же самое!), которое можно, согласно Хайдеггеру, понять как антропологию, то есть «философское исследование существа человека в аспекте принципиальных отношений человека к сущему в целом. «Антропология» есть тогда «метафизика» человека». Больше того — «метафизика есть антропоморфия — образование и созерцание мира по образу человека». Иными словами, Лев Шестов выбрал в качестве пути именно метафизику человека («антропологию») как самый необходимый (человеку и человечеству) и жизненный путь. И его метафизика, в самом деле, стала оформляться как «антропоморфия», то есть не научно ориентированное оформление и созерцание мира, не «подгонка» человека к реально существующему, не идеализация сущего вопреки его таинственным реалиям, а принятие, эзотерическое распознавание и преобразование сущего по образу (прежде всего, библейско-ницшеанскому) и желаниям (гуманистическим, мифологическим, библейско-откровенным и др.) человека.

Метафизика Льва Шестова начиналась как специфический нигилизм. Сначала, согласно Хайдеггеру и Ницше, как его праформа — пессимизм и неполный нигилизм (по отношению к добру, разуму, социальной самоотверженности и другим ценностям -уже в первой книге «Шекспир и его критик Брандес»), потом, со второй книги «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше», сразу «активный нигилизм». Активный нигилизм, согласно Ницше, — это возрастающая мощь духа, решившаяся на переоценку старых ценностей. В «Апофеозе беспочвенности» (1905 г.) активный нигилизм Льва Шестова достигает, действительно, апофеоза, становясь «экстатическим нигилизмом» (термин Ницше). То есть расчисткой пространства (взрытием «утоптанного поля современной мысли»), полаганием новых (чаще — достаточно забытых) ценностей, а именно творчества из ничего, духовного дерзания, радикального гуманизма (вплоть до воскрешения погибших Сократа и Джордано Бруно), эзотерической свободы (как у первого до-греховного человека).

Нигилизм у Ницше — «история полагания ценностей» в их метафизической необходимости. Метафизическая необходимость, обусловившая нигилизм Шестова, во многом обозначена тем же Ницше: «вера в категории разума есть причина нигилизма, -мы измеряли ценность мира категориями, которые относятся к чисто вымышленному миру». А также: «Идеальный раб («добрый человек»). — Кто себя не может поставить «целью», вообще не может от себя вводить цели, тот отдает честь морали лишения самости — инстинктивно». Влияние Ницше очевидно и в целом несомненно. Но вероятно и влияние на философа внушавшейся с детства Каббалы: «Объясняя на примере Йова суть подлинного человеческого совершенства, Зогар показывает, что такое совершенство достижимо лишь для того, кто живет согласованием дурных и благих сторон бытия, а вовсе не одним лишь стремлением к добру».

Возвращаясь к Ницше, отметим, что он свой нигилизм (или цвет «европейского нигилизма», согласно Хайдеггеру) называл «классическим» и сущностно связывал с тезисом «Бог умер» и выдвижением ценности воли к власти. Шестов же в определенном смысле другой: да, христианский «Бог умер». Но «воля к власти» русского философа оказалась скорее не жестокой, а гуманистичной, менее природной и не сфокусированной на хищном сверхчеловеке. Кроме того, она достаточно ясно (и эзотерически одновременно!) устремлена на мистико-иудаистского «Бога живого», спасение человека и против многоразличной материальной и духовной Необходимости. Нигилизм Шестова определить непросто — в нем ощущается основа Ницше, парадоксально, Каббалы, но еще больше жажда творческой Свободы. Ясно выражен творческий и гуманистический характер этого нигилизма. М. Хайдеггер говорит о нигилизме Ницше как о свободном установлении новых ценностей. И «слово «нигилизм» утрачивает… свое чисто нигилистическое значение» — нигилизм созидает новые ценности! В силу вышесказанного, нигилизм Льва Шестова можно, достаточно условно, обозначить как нигилизм, направленный против Необходимости, как нигилизм, разрушающий «оковы» Необходимости, и созидающий новые ценности, духовную обеспокоенность, активность, великие надежды. Разумеется, нигилизм Льва Шестова онтологичен (метафизичен): «В понятии ценности таится понятие бытия, содержащее в себе истолкование сущего как такового в целом». В понятии ценности «мыслится существо бытия».

Фридрих Ницше — второй (или третий — после Библии) Учитель Шестова (с 1894 г.). Философия Шестова, как и философия Ницше, тоже во многом оказалась самоисповедью, причем для нее специфично обнаружение близости Библии и философии Ницше:

  1. В том, что змей (Дьявол) из истории первого грехопадения — это та же черная змея из поэмы Ницше, которая заползла в рот спящему пастуху, и которой нужно откусить голову. Черная змея, познание — это все та же Необходимость Льва Шестова.
  2. В том, что «великая истина» Евангелия («…солнце одинаково всходит над грешниками и праведниками» /Шестов/) соответствует жизненной формуле «по ту сторону добра и зла» Ф. Ницше (он угадал тайну Евангелия!). И этот имморализм — «важный, огромный шаг вперед» (к Свободе от Этической Необходимости).
  3. В том, что Библия указывает на право человека в жизни и на силу, поддерживающую это право (например, в Книге Иова), и Ницше учит человека не похожести на человека, а пути к дерзающему Человеку. Вопреки моральному «богу» и другим «общим местам о христианском учении, которые… застилают смысл и свет правды»14. Отсюда понятны нехристианские мотивы Шестова и даже нападки на христианство (как согласившееся с Необходимостью).
  4. В том, что человек — это дерзкий творец (как библейский Бог), а философия (Ницше, Библии и др.) по сути своей антропологична (о месте и значении человека, о его правах и роли во Вселенной и т.д.).
  5. В том, что Библия — из жизни, и Ницше писал фатально, из жизни, из собственного опыта.

Так увидел русский философ новаторство Ницше. Его избранничество. И в этой имморальной библейско-ницшеанской метафизической тенденции — суть перерождения идей Льва Шестова. А за тенденцией, конечно же, особый гуманизм философа. Его эзотерические слова — имморальные и реальные жизнь, мир, Бог и дерзающий на все человек — перед лицом жизни и смерти, своего места (не жалкого, в социуме, а настоящего — во Вселенной, где есть Высшая Сила). Это обязательно, как уже было замечено, и вопрос о творчестве человека, включающем в себя нигилирование слишком маленьких, отработанных (согласно Шестову и Ницше) ценностей. Ради Человека. И это тоже говорит о том, что нигилизм Шестова и Ницше — творческий. Путь к Человеку (у Шестова и Ницше — разный, особый) требует радикализма, без которого не преодолеть привычку, традицию, сон, колею, разнообразную приземляющую философию. Радикализм Шестова — антирационалистический, имморальный, или библейско-ницшеанский. Суть его — антиклассическая. И, соответственно, главная установка Шестова (после 1898 года) имеет три аспекта — религиозно-метафизический (позитивирующий), нигилистический и гуманистический.

Шестов после 1898 г. хочет видеть не добро (в том числе в душах Толстого, Достоевского, Ибсена, Чехова и других), а реальные и бессознательные (потаенные) их желания, а также маскировку под общую мораль и приличия. Это несколько перекликается с учением Зигмунда Фрейда. Но в отличие от Фрейда Шестов ищет не потаенное сексуальное, а потаенные «весы Иова», Бытие-в-душе, то есть тайну метафизическую, а также тайну религиозной веры, которая может даже не вполне осознаваться (как вера Ницше или Спинозы). Одним из основных его методов становится близкий герменевтике глубинно-психологический м, в основном, эзотерический метод. Именно он скрывается под словами — «странствования по человеческим душам». Открытия философа пугают, шокируют, превращают его почти в маргинала, как это происходило с маркизом де Садом и Ф. Ницше. Друг Н.А. Бердяев называл это «шестовизацией» и «безблагодатным максимализмом». Евангелие у Шестова перестает быть Евангелием, Л. Толстой — проповедником добра, религиозная вера — религиозной верой, рационализм — рационализмом (например, у Спинозы) и так далее. То есть наступает смещение от центра и, случается, что рождается некая прежде незаметная истина. И философия, история философии оказываются не широкой столбовой дорогой, а извилистыми и неожиданными тропинками, возможно, приводящими к ускользающей (на старом горизонте) истине. К ней ведет психологизм. Как полагал Лев Шестов, — с Достоевского тысячелетняя эра разума и морали сменяется «эрой психологии». Но так же, как было показано, — и эрой метафизики человека.

Парадокс неприятия Канта Шестовым уже в молодые годы, с 26 лет (а, по сути, всей классической и постклассической философии) тоже должен быть прояснен:

  1. Философия, согласно русскому мыслителю, — это «обзор и объяснение человеческой жизни», то есть жизненная «антропология», а не «выдумка одного богоподобного разума». Антропология Канта Шестова никак не устраивала. Кроме того, истинный философ, согласно Шестову, — это скорее поэт, а уже потом мыслитель.
  2. Это не стремление к системе (так как тогда страдает «свободное творчество», то есть, в понимании Шестова, беспочвенность мыслителя).
  3. Это не «навешивание номеров на все», по сути, на таинственное.
  4. Это не подмена («уничтожение») живого Бога и сердечной нравственности чем-то разумным и должным.
  5. Это не игнорирование (или слабое научное объяснение) страстей и трагедий, гибели человека и «вековых мук человечества».
  6. Это не признание Необходимости («управляющего нашей жизнью кирпича») непобедимой и вечной силой.

Таковой представала ранняя антикантианская позиция Льва Шестова, которая радикально и несколько прямолинейно не замечала сложности и кантианских антропологии и антропоцентризма, и свободного творчества, и религиозности, и нравственности, и особой борьбы с необходимостью. Шестов во всем, связанном с философией Канта и классической традицией, до конца жизни видел «опасность «духовную» от представителей современной мысли» (можно сказать, опасность секулярную).

На первом месте у Льва Шестова оказалась почти литература, близкая философии жизни; философ как поэт (а, значит, уже «свободное творчество», или беспочвенность); беспонятийное (даже антипонятийное) философствование; реабилитация «уничтоженного» Бога и живой, а позднее теологической нравственности. Но, вероятно, самое важное — ради чего и философия, и философ, и его приоритеты. И здесь Шестов изначально — антиклассический философ: все не ради всеобщих и необходимых истин, не ради прогресса, а ради «субъективно» чувствующего и страдающего человека, народов, ради борьбы с «непобедимым» врагом — Необходимостью. Так открылось Шестову поле бытия человека. Очевидна также изначальная гуманистическая установка философа; антропологизм и антропоцентризм; большие религиозные надежды.

Антиклассическая философская направленность Шестова изначальна, почти неизменна во всем творчестве и едва ли не абсолютна: философия — это радикально «нена-ука» (а, например, у Канта было также стремление сделать философию наукой, подобной математике), «борьба» (то есть особая метафизика), а не умозрение; философ — скорее псалмопевец, чем разумный мыслитель; источник философии — скорее отчаяние, чем удивление (согласие Шестова с Кьеркегором); проблемы — скорее этико-антропологические и религиозно-метафизические, чем классические (эпистеме, логос и др.); «принципы» и методы — скорее библейско-откровенные, каббалистические, чем рациональные, диалектические, интеллектуально-интуитивные и т.д.; цели — скорее антропоцентристские и религиозные, чем познавательные. Классическая философия, как можно понять Шестова, неэзотерична, и уже поэтому «навеки» удалена и от истины (ее истина — только «материальные и идеальные данности»), и от истинной морали, и от лучшей жизни и спасения человека. А антиклассическая философия состоявшегося (позднего) Шестова во многом солидаризуется с религиозной философией М. Лютера: чтобы уничтожить мировое зло, нужно уничтожить грех не только в настоящем, но и в прошлом (иначе грех сохранит свою власть в настоящем и будущем). Значит, всемогущество Бога должно благостно изменить прошлое, и прежде всего событие первого грехопадения. «Только таким образом можно радикально излечить природу павшего человека, …в корне истребить вошедшее с грехом в мир зло и вернуть людей к божественному «добро зело», вернуть им свободу, которая есть не свобода выбора между добром и злом…, а свобода творить добро (выделено. — В.К.), как творит добро Тот, Кто по своему образу и подобию создал человека». То есть радикально, в духе Добра, изменить бытие человека и бытие мира.

Антиклассические и, самое вероятное, основные цели Шестова — истребление мирового зла и преображение человека в догреховного, божественно свободного и творящего добро человека. И это во многом совпадает с бердяевским пониманием спасения: «Спасение есть победа над первоисточником мировой испорченности, вырывание корней зла; спасение есть полное преобразование всего бытия, рождение к новой жизни…». Но у Бердяева это связано с концом истории и всеобщим воскрешением (христианское понимание). А у Шестова история ни при чем; всеобщее воскрешение не рассматривается. Речь только о Боге и борющемся человеке (а Страшный Суд связывается с личной смертью). И при жизни возможно такое состояние, что Необходимость (\’Avdyicr|) уже не существует, как и все законы, принципы, техники мышления, цели классической философии. Остается едва ли не одна (и антиклассическая) «техника мышления» — sola fide (лат. только верою).

То есть антиклассический философ Лев Шестов, прежде всего, религиозный, но и антропоцентристский философ. «Библейский философ» — менее точное определение, поскольку он обращался и к небиблейской философии, и к мифологии, а в последние годы жизни серьезно увлекся индийской религиозной философией (особенно ведантой), но написать что-либо о ней не успел.

1898-1910 годы можно обозначить как литературоведческо-ницшеанский период в творчестве философа, или период творчества из ничего (свободы), а не из готового материала (почвы). Это — помимо упомянутого «Добра в учении гр. Толстого и Ф. Нитше» (1900) — и «Достоевский и Нитше» (1903), и «Апофеоз беспочвенности» (1905), и «Начала и концы» (1908), и «Великие кануны» (1910), и ряд статей. Но влияние Ницше в некоторых важных моментах оказалось, все-таки не решающим, не целевым. Ницше оставался для Шестова, прежде всего очень нужным творческим разрушителем. «Он шел от Ницше к Библии» (Бердяев). Этот период, несомненно, был достаточно скрыто (в сочинениях Шестова) богоискательским: об этом говорит и знакомство с религиозными философами С.Н. Булгаковым, Н.А. Бердяевым и другими; участие в деятельности Религиозно-философских обществ, собраний в частных домах. Другом на всю жизнь стал Н.А. Бердяев, который, при очевидной разности миросозерцаний, находил в шестовской проблематике «что-то близкое» (см. Главу 2, § 8.1.5.).

Бердяев фиксирует бытийственное в их спорах: «Это было не только интересное умственное общение, но и общение экзистенциальное, искание смысла жизни (выделено. — В.К.)». Разумеется, смысла «в терминах жизни», а не в обобщающих понятиях. Антиклассические цели Шестова тоже ясно указывают на это. Переписка философов приоткрывает разность их миросозерцаний: Бердяев упрекал Шестова в свободном обращении с христианскими ценностями и чужими философиями, а Шестов Бердяева -в несвободе от немецкой философии, от дидактики, от навязывания своей (более христианской и более рациональной) правоты. Для Шестова за научной ясностью воды сохранялась неизвестность: «вода, как была, так и осталась непонятною». Едва ли не единственное объяснение этой очень специфической позиции Шестова — влияние эзотерики Каббалы и Ветхого Завета: «И хотя ведают Собратья сроки, неопределима для нас жизнь эта, сомнительны наши исчисления и это суть и основы вещей».

Беспочвенность Шестова — это нигилизм по отношению к любой «почве» и творчество из ничего с пониманием беспредельной неизвестности вещей и жизни человека, с влиянием гениальной творческой беспочвенности (переоценки ценностей) Ф. Ницше, с личной «борьбой» с духовной опасностью науки, разума, морали. Так философ почувствовал родники бытия. С.Н. Булгаков в связи с этим заметил: «Ваш апофеоз беспочвенности таит в себе абсолютную почву ветхозаветного откровения». С этим можно (и даже нужно спорить), но несомненно, что Шестов не легковесный скептик, как его представляли себе некоторые авторы (например, В. Базаров), а духовный творец и борец. Философ, который видел гораздо большую ценность в антиклассических выпадах русских философов и писателей, чем в добре и идеалах классических философов Запада. И сам настолько продвинулся в этом, что пришел к «апофеозу беспочвенности», к разрушению «почвы». Ницше и Достоевский (а скрыто и Л. Толстой, Чехов, Ибсен) стали для него провозвестниками эры психологии (антропологии, согласно Хайдеггеру) и «живой жизни», заменяющей эру разума и морали. Они признали права хаоса и безнадежности (Чехов — «певец безнадежности»); нового беспредельного и антирационального творчества. За тайной Шестова действительно стоит перемена эр (от классики к нонклассике) и, возможно, эсхатологические предчувствия. Стоят Достоевский, Чехов, Ибсен, Ницше, русские философы рубежа XIX-XX веков, а также, вероятно, Каббала (с ее иррациональной и эзотерической глубиной). «Нам нужно отвыкнуть от понимания, полюбить ужас и неустроенность». Предполагать даже нечто чудовищное: что твое спасение — в распинании Сына Божьего («чтобы раз навсегда перестать ценить разум»). И здесь особенно чувствуется нехристианский (хотя и противоречивый) мотив философа. Но для «творчества из ничего» (свободы, в том числе религиозной) это может быть признано допустимым.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *