Философская биография Льва Шестова и особенности его философии

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Вероятно, одна из главных отгадок литературоведческо-ницшеанского периода творчества Шестова (и его личности) в словах о Льве Толстом: Толстой научился разрушать и созидать миры (т.е. творчеству из ничего; речи, как власть имеющий) после того, как «взглянул в лицо смерти и ушел от наших традиционных истин». Эта отгадка — экзистенциальна. Но нельзя исключать и определенное влияние Каббалы, в которой сказано: «И если тот кусок земли (Исраэль. — В.К.) включал в себя всю землю, то тем более раби Шимон, светоч всей земли, ибо он равноценен всей вселенной!». Иными словами — человек совершенный и святой достигает качеств «Святого» (Бога-Творца. — В.К.), и прежде всего в творчестве мудрости, особенно откровенной мудрости. Здесь, возможно, самопризнание философа: необходимо новое (и онтологическое!) творчество, новые истины; бесстрашное стояние перед лицом смерти и уход от «почв».

С изучения (с 1911 по 1914 год) средневековых учений и философии М. Лютера в творчестве Льва Шестова происходит едва ли не самый важный поворот — с отчетливостью религиозно-философский. Суть поворота логически объяснима: все огромные проблемы человеческие можно решить только с помощью Бога. Но с помощью не обычной (традиционной) религиозной веры, а веры экстраординарной. Даже, скорее, не веры, а редчайшего откровения, поскольку это мощное откровение уникально, безосновно и кратковременно. Как откровение И. Христа жестокому иудею Савлу (переродившее его в апостола Павла), или реалистичнейшие откровения Плотина о сияющем Едином. И это чудо рождает сверхъестественное зрение (оно же чудесно изменяет вещи); «расплавляет» прежнего человека; приводит к новым Откровениям (а, значит, и к невозможным и желанным человеку событиям). Откровение — значит, вероятность решения в принципе нерешаемых проблем. Значит, Надежда. Так философия позднего Шестова становится причастной к своеобразному ревеляционизму (лат. revelatio — откровение).

В 1911 г. Шестов уже подошел вплотную к новой стадии «творчества из ничего» (начавшегося примерно в 1898 г.) — к тайне человека, его бытийственной жизни, к тайне его греха и его веры (почти аналога последней истины). Причем вера-откровение Шестова — онтологична: из абсолютной свободы, из абсолютной неизвестности, из (от) Бога. И она есть онтологический знак вероятности полного преображения пораженного грехом и злом мира и человека.

Можно и так объяснить значимость «Sola fide…»: после первого грехопадения (онтологического истока мирового зла) вся реальность была порабощена Необходимостью (Ничто, злом). И спасает от нее не добро, не разум и наука, не искусство, не религии и философии, не дела и заслуги, не разумная праведность, a sola fide, sola revelatio. To есть «область вечной тьмы», в которой «все неожиданно, фантастически случайно, по существу необъяснимо», но онтологически могущественно.

Н. Баранова-Шестова называет «Sola fide…» «некоторым образом духовной автобиографией» философа и источником многих последующих мыслей. И это близко к истине и перекликается с религиозно-философской устремленностью к онтологически укорененной вере мыслителей средних веков, Лютера, Паскаля, Кьеркегора, Достоевского, предостерегая «от омертвения и от духовной гордости» (Вяч. Иванов в 1936 г. о творчестве Льва Шестова). Суждение Вяч. Иванова обнаруживает одну из особенностей философии Л. Шестова: радикальное предостережение против омертвения (мысли, истин, ценностей, религиозной веры) /радикальное анти-омертвение / и предостережение против духовной гордости (уверенности в своей доброте, служении Богу, в заслугах и знаниях) /радикальная духовная анти-гордость/. И здесь снова можно подозревать (к сожалению, только подозревать — почти нет прямых знаков) влияние мистики Каббалы, запрещающей схематически понимать десять сосудов воплощения Божественной Воли (Сефирот). Голос Тайны — это «живое мерцание Сефирот, их текучесть, их способность перевоплощаться друг в друга, когда все вдруг становится всем». Символика Каббалы постоянно пульсирует. Но этим, конечно, специфика философии Льва Шестова не исчерпывается.

Биографический материал только подтверждает новую направленность: события 1917-1919 гг. (революционное насилие, еврейские погромы (они происходили и раньше, но, вероятно, серьезно семьи Шварцманов не коснулись), опасности, голод, гибель имущества и др.) обострили религиозные надежды философа: если это все от Бога, то «тогда главное вновь устремиться к Богу, Которого мы забыли». Именно в эти годы была в основном написана очередная религиозно-философская книга «Власть ключей. Potestas clavium» (Берлин, 1923 г.). А большевизм («Что такое большевизм», Берлин, 1920 г.) был оценен как небывалый деспотизм, враждебный идеям свободы личности и подлинного прогресса. Философ чувствовал лично для себя почти безусловную опасность: кажется, «если бы я не уехал, меня бы давно уже на свете не было» (письмо сестре Лизе от 27.08.1925 г.).

Биографический материал периода эмиграции также не лишен трагического: это переживания Шестова в связи со смертью родителей и по поводу насилия в Испании, нацистской Германии и большевистской России. Именно в эмиграции стала особенно рельефной специфическая черта философа — открывать тайну живого человека-мыслителя. Достоевский открывал душевную и идейную тайну любого человека (неинтересных людей для него не существовало) и выражал ее художественно-пронзительно;

Фрейд — тайну бессознательной части психики любого человека, связанную с Эросом и Танатосом; а Шестов — тоже глубинно-психологически (а также эзотерически) и герменевтически — тайну живого мыслителя (философа, писателя, богослова, апостола, пророка, святого). Тайна потому и тайна, что скрывается, или тщательно скрывается, или не осознается ее обладателем (заблокирована). Тайна мыслителя — нечто глубоко интимное, часто трагическое; часто — великая надежда или очень значимая мечта. Можно понять Шестова и так, что личная тайна мыслителя — это метафизическая тайна, иногда являющаяся в виде откровения от Бога, или неизъяснимой и даже самим человеком не признаваемой веры («самого важного» Плотина). Это как бы положительное Ничто (от Бога). Или Бытие-в-душе. Об этом говорит следующее: Шестов не обнаружил «тайны» у Канта и Гегеля, но все-таки предположил, что они «самое важное скрыли«. То есть совсем тщательно запрятали. Об этом подходе философа говорит напряженная работа Шестова в течение трех месяцев над двумя сочинениями

А. Бергсона и его следующие выводы: лучшее у Бергсона — «случайные» идеи, порой совсем не связанные с основными мыслями (письмо к дочерям от 03.08.1920 г.). Еще отчетливее Шестов обозначил свой, если угодно, метод, рассказывая о работе над Плотином: я пытался достранствовать «до тех невидимых глубин его внутренней истории, о которых в истории философии принято думать, что их не бывает. <…> …То, …что он (Плотин, а также Спиноза. — В.К.) больше всего ценил и искал, об этом он говорит всегда мимоходом…», противореча своему учению. Как сказано в Зогаре: «Те, которые не слышатся: высшая сокрытая Мудрость, обитающая в мысли, неоткрывающаяся и неслышимая…», и лишь иногда слегка приоткрывающаяся.

Иными словами, живой человек вовсе не стремится открыть свою душу («внутреннюю историю») всем (таков, вероятно, и сам Лев Шестов!). Поэтому Толстой отшатывается от толстовцев, а Ницше — от ницшеанцев. Самое ценное и самое желанное Толстой, Ницше и любой человек-мыслитель оставляют только для себя. И еще, как написал Шестов, — для «посвященных». И только случайно, «мимоходом», это интимное может проявиться. Но «непосвященные» (историки философии и история философии) на это не обращают внимания (ибо есть существенное, есть учение, а мимоходное, конечно же, несущественное). Поэтому Лев Шестов как бы плохой историк философии, нонклассический историк философии, «шестовизатор» (Н.А. Бердяев); «выдумщик и парадоксалист».

В силу вышеобозначенного важнейшей специфической чертой личности и творчества Шестова следует признать герменевтический поиск (или метод). Герменевтический поиск Шестова — это глубинно-психологическое отгадывание тайны души какого-либо мыслителя («странствование по душам»); отгадывание самого важного, эзотерической философии данного мыслителя. Это невидимое, «невесомое», «тьма»; очень часто — Бог. Философ ясно обозначил цель: «Странствование только метод, а задача разыскать «весы»» . В силу этого становится понятным то, что автор работы обозначил как «библеизация». Идеи Библии обнаруживаются Шестовым у (на первый взгляд) очень далеких от нее мыслителей — у Ф. Ницше, у Плотина, у подпольного человека Достоевского, у Кириллова из «Бесов», у Спинозы и других. В силу этого понятны и метафизические находки Шестова, и его метафизический выбор: объясняют человека, жизнь, мир, Бога не «Афины» (это слишком поверхностно, экзотерично в лучшем случае), а «Иерусалим» с его отчаянием пророков и философов, с его внутренним «расплавлением» и полным преображением и т.д. Каждый пророк (и каждый человек) — из уникального метафизического мира. Каббала прямо говорит об изменяющихся «высших мирах, которым нет числа и предела». Общего нет вообще, и принципе (и здесь Шестов, как бы вопреки Каббале, ставит под сомнение единое Бесконечное Каббалы — Эйн Соф). У него, возможно, даже Бог — как высшая Беспочвенность, добрый произвол — не есть общее для всех людей, не есть постоянное, предсказуемое, непокидающее даже истинного верующего. Бытие — неустойчиво, исключительно изменчиво.

Еще одна важнейшая специфическая черта личности и творчества Льва Шестова -это борьба за живую духовность человека. Если у человека не открыто «новое измерение мышления», то он не открывает свою настоящую силу, возможности, ум (или Глупость, как однажды выразился Шестов), путь к последней истине и путь к спасению. Только с «Афинами» (разумным мышлением) — значит неполноценно; если же и с «Иерусалимом» («иным измерением мышления») — значит по истине, данной человеку Его Творцом. И, как дополнение и принцип, — радикальные анти-омертвение и духовная анти-гордость. Высшая истина — не приобретенная честно вещь, за сохранность и надежность, которой можно не опасаться. Если она уже — для «всех», в Законах и нравственных нормах — она умерла, причем сразу, как только стала «для всех». Или если нашлись для нее слова (слова убивают истину). И здесь Шестов наиболее отходит от Каббалы, от иудаизма. В Зогаре нет сомнений в том, что «и дал им другие со стороны Древа познания добра и зла, ибо оттуда дается Тора в виде запретительных и обязующих предписаний: справа — жизнь, а слева — смерть».

Поэтому своеобразие Льва Шестова — мыслителя ХХ-го века можно обозначить в такой простоте истины: философ свободной и живой духовности (близкой, но не совпадающей с живой религиозностью). Вне духовной спесивости и убежденности, вне как бы духовно умершей «почвы», вне знаний (научных, философских, религиозных, этических, эстетических и других, даже если остается место для вещи-в-себе). Потому что (на примере Бога) нельзя не только разумно доказывать Его существование, не только связывать Его с Мировым Разумом, не только называть Его свойства и имена (катафатическое богословие), не только быть хоть в чем-то убежденным в вопросе существования Бога, но нельзя даже упоминать Его Таинственное Имя (влияние мистического иудаизма). Кто с Богом — знает не сам человек и не другие люди, а только та Истина, которую мы называем Богом. И это обязательно — «по ту сторону добра и зла», вообще всех земных представлений и действий. Живая духовность Шестова, конечно же, апофатична, но совершенно по-особому, беспочвенно, а не как у Дионисия Ареопагита или в Каббале. Однако можно доказывать то, что она наиболее близка апофатичности Каббалы и древнееврейской веры (эмуны).

Бог абсолютно скрыт и неизвестен, как неизвестно и множество Его Имен; естественные вещи, мир, человек, жизнь, история — тоже абсолютно неизвестны и уже поэтому от них можно ожидать любого чуда. Важнейшая специфическая черта личности и философии Льва Шестова — признание беспредельной Неизвестности мира и Бога. То, что известно (наука, логика, позитивная философия, познавший самого себя человек, мораль, религия и др.) — страдает самомнением и ограниченностью; даже ложью. Ни один из философов в истории философии так радикально не обозначал тотальную, уникальную и абсолютную Неизвестность каждой вещи, человека, мира, Бога. Поэтому, в понимании Шестова, субъективное мнение может оказаться гораздо истиннее и метафизичнее всемирно признанной объективной истины, а божья коровка — ценнее победы в мировой войне. Это выходит за рамки вещи-в-себе Канта (она связана с невидимым обычными глазами божественным), за рамки потенциального бытия Аристотеля и Фомы Аквинского (оно более упорядочено), за рамки субъективного идеализма Беркли и Юма (тут агностицизм познавательный, прежде всего). Неизвестность Шестова — нарушает все «связи» (особенно всеобщую связь), законы, принципы, логические и природные невозможности, все границы, перекликаясь с изначальной Свободой-Хаосом Н.А. Бердяева, или с Ничто М. Хайдеггера, или с онтологией Зогара: сокрытые высшие миры («одежды Эйн Соф (Бесконечного)») «изменяются в любое время и мгновение». Вероятно, более бездонной онтологической глубины, переходящей в Хаотический Водоворот Чудес, в мировой философии не обозначено. Ведь это касается не только Высшего мира, человека, но и последней песчинки, атома, самых убедительных закономерностей и научных открытий.

Поэтому и настоящее творчество (А.П. Чехова, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, Плотина, Ф. Ницше и других) — это «творчество из ничего«. А творчество из готового материала — нечто сродни «Афинам» (во многом Сократу, Аристотелю, Канту и другим). «Из ничего» — означает, из беспредельной (и онтологической) неизвестности мира (условно говоря, Хаоса). А не из достаточно однообразной бесконечности, не из как-то ограниченной научной неизвестности и определенной неполноты познаваемости вещей. Может быть, Тютчев почувствовал нечто несколько похожее: «под ними хаос шевелится!»

И поэтому своеобразие Шестова (еще одна простота его истины) может быть обозначено так: философ уникальной, онтологической и беспредельной Неизвестности сущего.

Лев Шестов в последние годы жизни увлекся индийской религиозной философией, изучал, в частности, веданту и находил, что сила умозрения у индийцев большая, чем у греков, большее проникновение в тайны божественного (или метафизического, согласно Льву Шестову). Таким образом, вся биография философа — от детского любопытства в церкви и синагоге — говорит о пути к «Иерусалиму«. Или, может быть, точнее — к тайне и таинственности (прежде всего — сверхъестественной). Статья Шестова 1922-1923 гг. «Сыновья и пасынки времени (Исторический жребий Спинозы)» почти открывает тайну философа: сыновья времени — это те, кто изгонял из мира «тайну и таинственность» и, согласно Гегелю, выявлял в своей философии историческую ступень развития мысли с ее ограниченностью и зависимостью от данного народа, земли, от общего духа времени. Это были Декарт, Спиноза, сам Гегель и другие, оставшиеся в истории и в истории философии на самых видных местах.

Пасынки времени — это ослушники конкретно-исторического духа, считавшие, как, например, Паскаль, что ясность и отчетливость убивает истину, а «Дух времени, безраздельно овладевший лучшими умами эпохи, был Духом лжи и зла, а не истины и добра». Дух времени Шестов сравнивает с библейским змием, что подтолкнул райского Адама к познанию добра и зла, то есть к первому грехопадению и величайшей измене Богу. И когда человек служит этому Духу, то в нем «выражается, вопреки Гегелю, не его истинная сущность, а то, что в нем есть наиболее внешнего, наносного, поверхностного, внутренно ему совершенно чуждого и даже враждебного». И сам Шестов примерно до 1898 г. служил этому «Духу» (добру, социальной справедливости и т.д.), то есть для него внешнему и чуждому, «даже враждебному».

Собственно, каждый мыслитель, согласно Шестову, — и сын, и пасынок времени. И особенно контрастен Спиноза: любивший Бога и чтивший Тайну — убил Бога (настоящее имя Бога в «Этике» Спинозы — необходимость и т.п.). Ясные и отчетливые его суждения (от Духа времени) — история приняла. Но «скрытое, чуть видное и даже не всегда видное ему самому и другим» — для истории не существует. Но сказывается «в тех странных, таинственных, неуловимых и не учитываемых звуках, которые на нашем языке нельзя назвать даже и голосами вопиющих в пустыне и которым имя — беззвучность (выделено. — В.К.)». И снова напрашивается понимание (но не доказанное знание!) от Каббалы: раби Шимон говорит о том, что «глас Йакова, который суть Тора» — между двумя Женами — внутреннее неслышимое и внутреннее слышимое. Неслышимая «высшая сокрытая Мудрость, обитающая в мысли, …затем она проявляется и слегка приоткрывает себя в безмолвии — так как неразличимо для слуха то, что называется гласом великим, ибо он тонок и выходит в безмолвии». Этот глас — «Дом для высшей Мудрости», «Бейт Решит (Дом Начала)». К этому пониманию метода и сути философствования Льва Шестова подводит и часто упоминаемое философом, причем эзотерически, слово «Тайна». Каббала, как говорит ее знаток и переводчик М.А. Кравцов, — это «путь… к тайному смыслу Торы, к жизни творческого Глагола во вселенной». А если все это так, то, возможно, герменевтика Шестова, — прежде всего каббалистическая, а его «ответы» (о сути Спинозы и др.) — близки к истине, но истине невидимой и невоспринимаемой «непосвященными» (далекими от понимания Мудрости Св. Писания и Каббалы).

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *