Обсуждение книги Т.И. Ойзермана «Оправдание ревизионизма»

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

А.А. ГУСЕЙНОВ. Неважно, что из них выросло, ересь в данном случае — историческое название явления, а не содержательная характеристика. Из ревизионизма, может, также что-нибудь вырастет — это другой вопрос. Я хочу отметить лишь то, что в данном случае за одним термином скрываются два понятия, два разных смысла: ревизионизм в значении, совпадающем с этимологией слова, как антидогматизм, научная критика, творческое развитие, и ревизионизм как пересмотр программных положений, заповедей основоположников, как фракционная позиция. В первом значении ревизионизм является естественным и неизбежным моментом процесса познания и может оцениваться по критериям истины и заблуждения, во втором значении он является моментом партийно-политической борьбы и оценивается по критериям преданности и предательства.

Теодор Ильич фиксирует эти разные значения, но, тем не менее, склоняется все больше к первому из них. По крайней мере, пафос книги состоит в том, чтобы свести ревизионизм именно к первому значению и тем самым оправдать его, оправдать в той мере, в какой он является антидогматизмом, может быть сведен к разновидности научной критики. Мне кажется, второе значение тоже нельзя забывать, в этом случае негативная коннотация, связанная с этим термином, вполне оправданна, законна. Понятый в качестве партийно-политического феномена, ревизионизм выглядит как деформация, недостаток, то, чего следует избегать и что должно быть преодолено. В этой связи встает исключительной важности вопрос об идеологии, говоря точнее, об идеологически оформленной практике. Теодор Ильич ставит вопрос о правомерности понятия научной идеологии. И в самом деле, если это наука, то зачем ей становиться идеологией? Насколько оправдано само это словосочетание — научная идеология? Не является ли оно противоречием определения? Если является, тогда понятно, откуда возникает ревизионизм. Он возникает там, где какие-то доктринальные положения становятся идеологическими постулатами, которые уже выступают не в своем собственном значении, а как некие символы, обозначающие партийную сплоченность, определенную практическую позицию, где определенные формулы, учения, доктрины становятся оформлением, выражением и продолжением борьбы индивидов, групп людей, классов. Конечно, это вполне нормальная, естественная вещь, что люди организуются вокруг неких общих духовных принципов, которые они признают, например, что существуют религиозные общины, как, впрочем, и философские школы, практиковавшие определенный образ жизни наподобие сада Эпикура. Философские школы, как мы знаем, нередко функционировали в режиме сект, достаточно сослаться на различие эзотерических и экзотерических учений и сочинений. Следует признать вполне нормальным и очень человечным существование таких объединений и форм практики, которые вторичны, опосредованы общностью духовных интересов и некими общими доктринально оформленными основаниями. Но вопрос: может ли, оправдано ли существование такой идеологически оформленной практики в рамках публичного пространства в целом? Может ли она быть задействована применительно к государственному образованию в целом? Мне кажется, великий урок, который мы должны вынести из всех тех вещей, которые пережили в XX в., и состоит в том, что публичное пространство, совпадающее с государством или сообществом в целом, не может быть, не должно быть идеологически оформлено, по крайней мере, в смысле каких-то четких доктринальных положений, которые выступают как символы веры. Бернштейн это понял.

Здесь я перехожу к следующему своему сюжету, связанному со второй частью книги, первая часть касалась общей характеристики ревизионизма. А вторая часть — это анализ конкретных учений. Здесь у меня вот такой вопрос, на который я хочу, чтобы ответил Теодор Ильич в заключительном слове. В целом все фигуры и учения группируются вокруг Бернштейна, того, что ему предшествовало, того, что его сопровождало и ему последовало, но прежде всего, сам Бернштейн. Получается: ревизионизм есть специфический феномен в рамках социалистической, прежде всего, марксистской, традиции, а в этих рамках он связан с именем Бернштейна. Ревизионизм оказывается по существу тождественным бернштейнианству. Вот я и спрашиваю, а как Каутский? Это тогда просто ренегат, оппортунист? А другие?

РЕПЛИКА. Ленин написал же — ренегат.

A.А.    ГУСЕЙНОВ. Ренегат. (Кстати, эта характеристика подтверждает, что ревизионизм рассматривается как категория политической борьбы, а не как категория познания. Правда, Ленин идеалиста Гегеля тоже называл сволочью.) На самом деле, не лишено смысла закрепить термин ревизионизм именно за традицией, связанной с именем Бернштейна. Это действительно особый феномен. И сам термин ведь был зафиксирован именно в связи с Бернштейном. Честно признаться, несколько лет назад я увидел и купил книгу Бернштейна. И стал ее читать. И я был глубоко разочарован в том смысле, что книга ни по стилю, ни по глубине мысли ничего интересного не представляет. Но тем более интересно, что автор стал исторической фигурой. А почему он стал? Думаю, потому, что он почувствовал, уж не знаю, в силу каких своих особенностей, уловил и выразил две идеи.

Первая: политическая партия не может и не должна быть связана с доктриной, она не может цементироваться однозначным пониманием того же Маркса. И в самом деле, любая сколько-нибудь развитая теория допускает десятки интерпретаций. Марксизм — не исключение. Я вот занимаюсь этикой, взял и просмотрел все этические учения, которые сами себя объявляли марксистскими и которые в литературе закреплены как марксистские. И стал смотреть — что между ними общего? Что общего во всех этих школах, в силу чего их можно отнести к марксистским? И обнаружил только два признака — это субъективная приверженность Марксу и враждебность к капитализму. А за этими пределами ничего общего, каких-то содержательных утверждений о морали, признаваемых всеми, в тех школах, которые относятся к марксистской этике, нет. Даже положение о классовой морали признается не всеми, например, тот же Каутский выводит мораль отнюдь не из классовых интересов. И я подозреваю, что что-то подобное имеет место применительно вообще к марксистским теориям. Так вот, Бернштейн понял, что не должна марксистская социалистическая теория быть догмой, символом веры. У Ленина на этот счет позиция была прямо противоположной. Так, смысл его работы «Материализм и эмпириокритицизм» состоял в том, чтобы связать членов партии единым толкованием и пониманием философии марксизма, чтобы увязать в один пучок философию и политическую борьбу.

Второе, что понял Бернштейн: практика не может быть скована какими-то утопическими идеалами. Отсюда его знаменитое «движение — все, цель — ничто». Он понял, что жизнь не может быть скована догматическими, доктринальными представлениями, даже если они являются очень возвышенными. Он оказался в этом смысле пророческим, в смысле реализма, по крайней мере. Ведь все развитие потом пошло по пути разведения социализма и коммунизма (вспомним хотя бы все словесные выверты с развитым социализмом).

B.А.    ЛЕКТОРСКИЙ. Относительно Бернштейна. Конечно, можно было сказать, что цель ничто, а движение все. И это могло казаться воплощением реализма и даже чем-то соответствующим некоторым рассуждениям Маркса: он ведь тоже писал, что коммунизм — не идеал, а некое реальное движение. Но ведь сегодня нам совершенно ясно, что одна из главных и наиболее болезненных проблем современной цивилизации — это проблема целей развития (за которыми стоят ценности). Как сказал один современный мыслитель, наша цивилизация — цивилизация средств, а не целей. Мы развили мощную техноструктуру, но не знаем, куда двигаться. Государство действительно не должно иметь общую идеологию. Но любая политическая партия не может не иметь программы, а последняя обоснована идеологически, в ней формулируются идеалы и цели. Разве либерализм — это не идеология?

А.А. ГУСЕЙНОВ. Ну естественно, Бернштейн ведь тоже работал в традиции Маркса, но дело в том, что у Маркса есть и многое другое. А Ленин разве не нашел огромную кучу доказательств у Маркса для обоснования своей позиции? Он тоже нашел. Из Маркса можно много разного вытащить. Но именно, кстати, тот факт, что можно разное из него вытащить, именно в силу этого Маркс не должен становиться иконой.

В.М. МЕЖУЕВ. Я только хотел бы уточнить одну мысль. Вы считаете, что есть ревизионизм, который можно оправдать. А есть ревизионизм, который нельзя оправдать?

A.А.    ГУСЕЙНОВ. Не совсем. Я считаю, что за одним словом, термином «ревизионизм» скрыто два понятия и что в силу своей реальной истории этот термин несет негативную оценочную нагрузку. Как, например, термины «сектант», «сепаратист». Я не знаю, можно ли и правильно ли рассматривать такого рода понятия в их буквальном лингвистическом содержании, отвлекаясь, игнорируя их реальный, исторический смысл. Что действительно не имеет оправдания, говоря точнее, что действительно должно быть преодолено (и это важнейший урок из всей захватывающей, возвышенной и трагической истории, связанной с партийно-теоретическими баталиями, с борьбой против ревизионизма), так это — сама практика клеймить людей и учения словом «ревизионизм». Сама идеологическая организация практики, в силу которой возникают эти феномены, оказывается под вопросом, по крайней мере, когда речь идет о практике, претендующей на всеобщий статус. Когда речь идет о группах людей, о философских школах, духовных практиках, религиозных объединениях, то они, разумеется, связаны какими-то общими идейными установками, отступление от которых ведет к тому, что человек выпадает из этой группы. А государство не может быть так организовано. Оно не может базироваться на приверженности одной философии, одной религии, к тому же сведенным к жестким догмам. Публичное пространство государства — пространство, открытое для идейных, духовных, научных поисков.

Хочу сделать одно замечание, чтобы отвести подозрения, будто я вообще против идеологии, или, что еще хуже, против духовного единства общества. Попытаюсь воспользоваться одним примером. Известно, что протестантский идеал имел большое значение в становлении капитализма, самого его духа, как выражается М. Вебер. В этом смысле это движение было идеологически мотивировано. А теперь давайте обратимся к опыту Кальвина, который решил целенаправленно организовать государственно-политическую жизнь на базе протестантской доктрины, как он ее понимал. В результате получилась знаменитая «Женевская республика» Кальвина, которая ценна, прежде всего, в качестве отрицательного примера. Протестантизм, ставший государственной идеологией и юридической практикой, по сути убил дух капитализма. Согласитесь: эти различия в способах существования одного и того же комплекса идей и ценностей весьма существенны, и нам надо эти различия учитывать.

B.М.    МЕЖУЕВ (доктор философских наук, Институт философии РАН). Хотя в чем-то, возможно, я и буду полемизировать с Теодором Ильичем, очевидно, что столь обстоятельной и богато документированной книги на данную тему в нашей научной литературе до сих пор не было. Пожалуй, главный ее недостаток — она вышла слишком поздно, когда интерес к судьбе марксистского учения снизился до минимума. С другой стороны, понятно, что книга с названием «Оправдание ревизионизма» не могла выйти в советский период. Вот плата за долгое существование марксизма в качестве господствующей идеологии: пока он находился у власти, о нем ничего нельзя было сказать всерьез, но такой разговор стал возможен, когда он утратил властные функции, а вместе с ними перестал вызывать к себе повышенное внимание и интерес со стороны научной общественности.

Конечно, у людей, оставшихся на позициях доктринального, ортодоксального марксизма, да еще советского образца, слово «оправдание» применительно к тому, что у нас называлось ревизионизмом, может вызвать только раздражение. Однако внимательное чтение книги убеждает, что «оправдание ревизионизма» в трактовке автора имеет своей целью не опровержение марксизма, а его своеобразное оправдание в качестве развивающегося учения. Элемент догмы, присущий любому учению, не отрицает возможности его дальнейшего развития, даже в чем-то пересмотра, что свидетельствует не о слабости учения, а о заложенных в нем эвристических возможностях.

Даже для Ленина «марксизм — не догма, а руководство к действию», т.е. учение, способное меняться, корректироваться в новых условиях и обстоятельствах. Но внося в марксизм собственные поправки (касающиеся, например, трактовки роли партии, диктатуры пролетариата, победы социалистической революции в «слабом звене» и пр.), Ленин почему-то именовал их «творческим развитием марксизма», тогда как поправки, сделанные немецкой социал-демократией (причем ближайшими учениками, соратниками и даже личными друзьями Маркса), он неизменно характеризовал как ревизионизм и оппортунизм, т.е. как прямое отступление от взглядов Маркса, чуть ли не как их предательство. Т.И. Ойзерман предлагает нам пересмотреть свое отношение к «ревизионизму», переосмыслить это понятие, усмотреть в нем не измену и предательство, а естественный для западной социал-демократии процесс корректировки ряда, пусть и важных для теории Маркса, но утративших свою силу и значимость, выводов и положений. Ревизия, как полагает Ойзерман, — не отрицание учения, а пересмотр тех его положений, которые приобрели характер оторванной от реальности догмы. В конце концов, первым ревизионистом был сам Маркс, внося на протяжении своей творческой биографии постоянные поправки и изменения в собственное учение. В этом смысле то, что мы называли ревизионизмом, можно также назвать западным марксизмом XX в., который, естественно, отличается от советского варианта марксизма (в силу разности исторических условий, в которых развивались Запад и Россия), но в равной мере с ним может претендовать на свое преемство по отношению к основоположникам. Для большевиков способом перехода от капитализма к социализму были пролетарская революция и диктатура пролетариата, теоретики же немецкой социал-демократии хотели осуществить его на пути мирных реформ (реформизм), используя для этого вполне легальные и демократические (парламентские) формы борьбы за власть. Какой из этих вариантов аутентичен взглядам Маркса? Оба они, по моему мнению, в чем-то ревизуют первоначальное учение, но наши ортодоксы склонны выдавать за подлинного Маркса только собственную версию.

Особый интерес вызвала у меня трактовка Т.И. Ойзерманом понятий «догматизм» и «ревизионизм» применительно к учению Маркса. Был ли Маркс догматиком? На мой взгляд, по своей сути марксизм — антидогматическое учение, независимо от сделанных в нем выводов, которые сам Маркс никогда не признавал окончательными, верными для всех времен и народов. Любая попытка их абсолютизировать, распространить на все континенты и страны заставляла его говорить, что он в таком случае -не марксист. Маркс, несомненно, принадлежал к тому направлению социально-исторической мысли XIX в., которое со времен Канта получило название «критицизм» — в противоположность «догматизму» предшествующей философии. Маркс — критический мыслитель, причем по отношению не только к существующему обществу и соответствующему ему сознанию, но в каком-то смысле и к самому себе, к собственной позиции, которая, как он считал, требует постоянной корректировки, сверки с быстро текущим временем. Ранний и поздний Маркс, Маркс периода «Коммунистического манифеста», «Капитала», «Критики Готской программы» и писем к Вере Засулич — это во многом разный Маркс, существенно менявший свое представление о ходе истории, о ее возможных последствиях и результатах. Неизменным для Маркса было только отстаивание им классового интереса пролетариата, который, если сформулировать его кратко, заключается в стремлении пролетариата вообще перестать быть классом, вынужденным продавать свою рабочую силу, стать совершенно новыми людьми, владеющими всем богатством общества и свободно распоряжающимися своими собственными силами и отношениями. Идеи же, в которых этот интерес выражает себя, подлежат безусловной и постоянной научной проверке и критике на предмет их соответствия действительности. Поэтому единственно возможный спор с Марксом — это спор о том, признавать или не признавать наличие в обществе такого интереса или считать существование значительной части людей в качестве наемных работников вечным и неизменным. Как ни парадоксально, догматизмом страдают как раз те, кто признает неустранимость классового деления общества, неизбывность власти государства и денег над человеком, иными словами, кто абсолютизирует настоящее.

Но тогда и ревизионизм теоретиков второго Интернационала есть преодоление не марксистского догматизма, как считает Т.И. Ойзерман, а продолжение, развитие его критицизма, но только в новых исторических условиях. Ни один из ревизионистов, насколько я знаю, не возводил в абсолют капиталистический строй жизни, не отказывался от поиска альтернативной ему модели общественного развития, а искал более мирные, эволюционные пути перехода от капитализма к социализму, используя для этого уже сложившиеся к тому времени демократические порядки и институты. Для меня суть западного ревизионизма (в отличие от русского революционного большевизма) заключается в поиске демократических путей такого перехода (без насилия и прочих эксцессов нашей революции), но не вообще в отказе от него. Может быть, я ошибаюсь, но в изложении автора обсуждаемой нами книги ревизионизм слишком сближается с либеральной критикой марксизма, по существу отрицающей саму идею этого перехода. Современная социал-демократия на Западе, действительно, порой дает повод говорить об ее сближении, почти слиянии с либеральными лозунгами и программами, но это уже не ревизионизм, а по существу полное игнорирование марксизма, потеря всяческой связи с ним. Такая социал-демократия остается целиком в горизонте буржуазного права и сознания, ограничиваясь в критике капитализма чисто профилактическими мерами в области социальной политики. Этот вариант социал-демократической мысли и политики, сохраняющий в неизменности основы современного общественного строя, даже более догматичен, чем критический марксизм.

Я согласен с теми, кто считает, что в любом учении, в любой теории есть элемент догмы. Есть христианская догматика, есть догматика философская и научная. В таком широком смысле догма — это просто синоним любого учения, здесь нет ничего ругательного и уничижительного. Догматизм, однако, — это не просто догма, а как бы застывшая догма, догма, утратившая связь с реальностью, переставшая реагировать на новые факты, не способная меняться под их воздействием. Так, во всяком случае, понимал догматизм Кант, так его понимал и Маркс. Ревизионизм, с этой точки зрения, -враг не догмы, а догматизма, т.е. вполне нормальное, закономерное явление в процессе развития любой догмы. Без ревизии и самокритики любая догма превращается в догматизм. Отрицая теоретическое и практическое значение ревизионизма, ругая его, мы тем самым превращаем догму марксизма в марксистский догматизм.

Т.И. ОЙЗЕРМАН. Это и моя точка зрения.

В.М. МЕЖУЕВ. И здесь я с Вами полностью согласен. Но ревизия не должна отрицать суть догмы, смысл самого учения, иначе речь пойдет уже не о ревизионизме, а о замене одной догмы на другую — либеральную, консервативную или еще какую-то, что чревато новым догматизмом. Вот о чем мне хотелось сказать в первую очередь. Меня интересует не только то, чем ревизионизм отличается от классического марксизма, но и что его связывает с ним, в чем он является его продолжением в XX в. В книге основной упор сделан на отличии ревизионизма от марксизма, но меньше говорится о преемственности, о связи между ними. Поэтому у некоторых читателей и может возникнуть впечатление, что, приподнимая ревизионизм, Вы принижаете марксизм, хотя, как я понимаю, дело обстоит прямо наоборот.

Можно согласиться с рядом существенных поправок, внесенных ревизионизмом в классическую — политическую и экономическую — теорию марксизма, особенно в ту его часть, в которой речь идет о непримиримой классовой борьбе, пролетарской революции, диктатуре пролетариата. Именно в этой части данная теория в наибольшей мере пересмотрена западным марксизмом XX в. Само понимание пролетариата нуждается ныне в серьезном пересмотре, поскольку никто уже не отождествляет его исключительно лишь с классом промышленных рабочих. Соединение идеи социализма с рабочим движением, так называемый пролетарский вариант социализма, который разрабатывался Марксом, вызывает в наше время обоснованные возражения со стороны многих западных марксистов (за исключением некоторых маргинальных марксистских сект и групп). Впервые подобное направление развитию марксистской мысли придали те, кого у нас и называют «ревизионистами», хотя они как раз и оказались во многом правы. Книга Т.И. Ойзермана интересна тем, что подробно и с глубоким знанием материала излагает результаты, полученные на этом пути. Но следует ли отсюда, что идея освобождения людей не только физического, но и умственного труда -людей науки, искусства, культуры в целом — от власти капитала, от диктата «денежного мешка» предстала в итоге как химерическая — утопическая или догматическая -идея? Совместима ли индивидуальная свобода, на которой зиждется все здание европейской культуры, с этой властью? Является ли капиталистическая частная собственность последним и окончательным словом в экономической эволюции общества? Сочетается ли стремление людей к свободе с сохранением их социального и национального неравенства? И что можно противопоставить этому неравенству? В поиске ответа на эти и многие другие вопросы и развертывается ныне борьба критической мысли с мыслью догматической и консервативной. И опыт марксистской критики капитализма в этой борьбе отнюдь не бесполезен. Вот почему любая ревизия марксизма оправдана лишь в том случае, если она сохраняет и приумножает освободительный пафос марксизма, его устремленность к построению общества подлинно свободных и равных друг другу людей.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *