Боги Греции в России

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Н. К. БОНЕЦКАЯ

Свое вдохновение русский Серебряный век получил от его двух ближайших предшественников – скончавшихся в один 1900 год В. Соловьева и Ф. Ницше, которых хочется назвать его отцами. Захватывающий интерес представляет попытка осмыслить то влияние, которое оказала на теорию и практику русского символизма (центрального течения данной культурной эпохи) хотя бы одна книга Ницше – “Рождение трагедии из духа музыки” (1871).

Это влияние, выйдя далеко за рамки эстетики и философии, проникло в самые основания символистского мировоззрения. Для обоснования настоящего тезиса мы обсудим в нашем небольшом исследовании рецепцию идей “Рождения трагедии” двумя русскими ницшеанцамиВячеславом Ивановым и Максимилианом Волошиным.

Нет надобности, разумеется, здесь излагать содержание знаменитого трактата Ницше. Важно отметить лишь то, что идеи Ницше в России были восприняты с абсолютной -действительно, мировоззренческой серьезностью. Конечно, и для самого Ницше начала дионисийское и аполлоническое выступают отнюдь не только в качестве эстетических понятий, обозначающих противоположные, но при этом и соотнесенные друг с другом аспекты греческой трагедии (и вообще всякого художественного произведения). Ницше шел по стопам А. Шопенгауэра, переосмысляя и переименуя те его первичные бытийственные интуиции, из которых выросла метафизика “Мира как воли и представления”. Именем Диониса Ницше обозначил “таинственное Первоединое” – то основание мирового бытия, ту сокровенную бездну, где находятся истоки всех вещей и которая у Шопенгауэра носит имя мировой воли (музыка – самое первое из ее обнаружений). Мир Диониса – это мир “опьянения”, объединяющий людей между собой и с природой, – мир, в котором страдания вызывают специфическую радость, где веет древним ужасом и бьет родник производящей силы. Напротив того, принцип Аполлона – это принцип индивидуализации, в эстетике порождающий пластическую форму; это начало границы, обособления, завершенности. В онтологии Ницше два данных начала отнюдь не равноправны: принцип Аполлона, соответствующий Шопенгауэрову “представлению” – покрывалу Майи, наброшенному на действительность, есть принцип иллюзии, обмана, “сновидения”. Он жизненно необходим человеку, ибо ужас действительного бытия ему вынести не под силу; но объективной реальностью в глазах Ницше обладает лишь бездна Диониса. Потому, произнеся свое “проклятие христианству”, уже накануне впадения в безумие Ницше в исступлении восклицал: Поняли ли меня? – Дионис против Распятого  [выделено мной. – Н.Б.]. Неоязыческие надежды Ницше (в частности, надежды на возрождение немецкого духа и немецкой нации) были связаны не с Аполлоном, а с Дионисом.

Когда Ницше называл себя “последним учеником философа Диониса”, он все же выражался фигурально, поскольку отнюдь не был “практикующим” поклонником языческого бога: “Дионис” для Ницше – не столько личностное божество, являющееся объектом веры и религиозного культа, сколько достаточно абстрактный принцип “вечного возвращения” земной жизни, связанный с “предусловием нашей жизни” – половым актом и мистикой пола. Кабинетный ученый, Ницше вовсе не намеревался сам предаваться “дионисическим состояниям” и тем более – возрождать Дионисов культ: Дионис для него, в самом деле, лишь “философ”, – мифическое имя, сделавшееся лозунгом антихристианской философии и морали. Гораздо дальше Ницше в реанимации язычества продвинулись его русские последователи (у нас сейчас речь идет об Иванове и Волошине). В России о Дионисе и Аполлоне мыслили как о реально существующих “богах”, обитателях духовного мира; прикидывали возможность учреждения новых мистерий: Иванов – дионисических, Волошин – аполлонийских. Наполовину играя, но наполовину и вполне всерьез они формировали из своих единомышленников общины: Иванов – на “башне” на Таврической улице в Петербурге, Волошин – в своем коктебельском доме. “Распятого” при этом они не хулили, как это делал Ницше, но незаметно подменяли “Дионисом” и “Аполлоном”, – как в теории, так и в жизненной практике. Строгий христианский дух из межличностных отношений вытеснялся, и нормой мало-помалу становилась та нравственная “свобода”, которая коренится в языческой оргийности.

Первым принял неоязыческий вызов Ницше Вячеслав Иванов. Он сразу же истолковал дионисийское начало не в качестве эстетического, но как религиозное, сделав тем самым значительный шаг вперед по отношению к базельскому учителю. “Трагическая вина Ницше в том, что он не уверовал в бога, которого сам открыл миру”, “увидел Диониса – и отшатнулся от Диониса”, тогда как подлинно “дионисийское миропонимание” требует от поклонников этого бога “священного действия и жертвенного служения”: так призывал к восстановлению Дионисова культа Иванов в начале 1900-х годов, – в том же ключе он продолжал мыслить и в 1920-х… – Но почему, “воскрешая” Диониса, умалять Аполлона? Вопрос вполне законный, и вслед за Ивановым и Волошин начинает мечтать о том, как он воздвигнет “жертвенник в пустыне” – уже Аполлону… “Рождение трагедии” Ницше – трактат все же, действительно, эстетический – вызвал в России всплеск подлинного – религиозного неоязычества: боги Греции, у Ницше выступающие преимущественно как абстрактные принципы и эстетические категории, в России обрели живые лики, сделавшись объектами почти что культового почитания.

этой рецензии Иванов соотносит поэтику А. Герцык с духовным строем и образностью русского и, шире – славянского фольклора. Главное для Иванова в стихах А. Герцык – это “возврат к стихии мифа” благодаря использованию поэтессой “магической символики” обрядовых песен. По мнению Иванова, творчество А. Герцык не есть подражательная стилизация под народное творчество души утонченно-сложной, но совершенно естественное и органическое для этой современной “сивиллы” воспроизведение древних форм: “Речь идет об атавистически уцелевшей лирической энергии”. Стихи А. Герцык рождаются как бы спонтанно, непроизвольно, – словно помимо участия ее сознательно-волевого начала. “Как самородный студеный ключ, из глубоких залежей мифического сознания бьет чистая и сильная струя стихийно-пламенной родовой славянской речи, – а речь эта сама уже творит миф”, – пишет Иванов в духе влиятельных в то время языковедческих концепций Потебни и Веселовского. Назвать “мифотворческим” дар поэта для Иванова означает дать ему наивысшую оценку. Посмотрим, каким образом критик привлекает поэзию А. Герцык на службу своему неоязыческому проекту.

Прежде всего, по мнению Иванова, в своем обращении к народному искусству А. Герцык не составляет среди поэтов исключения: “Творчество поэта – и поэта-символиста по преимуществу – можно назвать бессознательным погружением в стихию фольклора. Атавистически воспринимает и копит он в себе запас живой старины, который окрашивает все его представления, все сочетания его идей, все его изобретения в образе и выражении”. Символы, определяющие строй такой новейшей поэзии, не являются произвольными изобретениями авторов стихов, но суть “переживания забытого и утерянного достояния народной души” – древнего мировмдения, выражавшегося в мифологических верованиях. “Мы идем тропой символа к мифу. <…> Из символа вырастет искони существовавший в возможности миф”. – Миф же опять-таки не есть свободный вымысел: “Миф – объективная правда о сущем”, “отображение реальностей”, так что мифотворческая задача оказывается задачей познавательной. Ясно, что речь здесь идет о познании существ духовного мира в мифотворческом акте, который, как пишет Иванов (цитируя Новый Завет – Евр. 11,1, т.е. отождествляя создание мифа с верой), есть “вещей обличение невидимых” . “Обличение” – иными словами, наделение их ликами: ведь “миф” – это “ипостась некоторой сущности или энергии”, лик невидимого существа или божества. – Итак, в концепции Иванова мифотворчество оказывается не просто вариантом поэтического творчества и своеобразным эквивалентом научного познания: мифотворчество – это всегда встреча лицом к лицу с существом духовного мира, с неведомым дотоле божеством, – это обмен с ним живыми энергиями, быть может, подчинение его или же, напротив, медиумическое одержание этим демоном – предоставление собственной души в его распоряжение. Мифотворчество поэтому по самой своей сути есть деятельность религиозная – деятельность по установлению контакта с живыми существами невидимого мира. И, как всякая религия, мифотворчество предполагает веру в свой предмет: «Творится миф ясновидением веры и является вещим сном, непроизвольным видением, “астральным” (как говорили древние тайновидцы бытия) гиероглифом последней истины о вещи сущей воистину».

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *