“Неузнанный феномен” Константина Леонтьева

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Свойства и горизонты леонтьевской перспективы

В концепции автора “Византизма и славянства” можно обнаружить ряд непоследовательностей, много моментов спорных и противоречивых. Замечая различные слабости концепции Леонтьева и соглашаясь в некоторых отдельных вопросах с ее критиками, я сосредоточу свое внимание на ином – на характеристике познавательноаксиологических оснований и горизонтов леонтьевской теоретической перспективы. Во многих случаях утверждения о непоследовательности и ограниченности концепции Леонтьева явно теряют смысл, если воспринимать ее как сознательную антитезу по отношению к доминировавшим, как он считал, в его время в мире либо глубоко укоренившимся в культуре и духовности России идеям “мягкого” синтеза ценностей, неограниченного прогресса, так или иначе разработанным проектам земной эсхатологии. Антитезу, если даже чрезмерную и ведущую зачастую к односторонности понимания, то – в особенности при рассмотрении ее в историко-культурном аспекте, в котором она возникла, и трактовке в качестве группы эвристических правил – несомненно плодотворную в познавательном отношении, последовательно направленную на выработку трансцендентной точки зрения, которая делает возможной плодотворную проблематизацию выдвинутых идей и смыслов.

Разработанная Леонтьевым мыслительная перспектива, сознательно и последовательно отбрасывающая типично русскую ориентацию на так или иначе понятое “положительное всеединство”, ориентацию, пренебрегающую многоаспектностью и полярностью и даже существенным разнообразием мира, указывала на потребность, возможность и необходимость делать соответствующие понятийные различия. Этот редкий в России, не вырастающий из позиции западников упор на постоянную многоаспектность бытия, на связанную с ним необходимость проведения понятийных различений делает наглядным демифологизирующий аспект мысли Леонтьева. Он противопоставлен тенденции к поспешному растворению смысла в целостности и вытекающему из нее стремлению к выяснению и решению проблем, появляющихся в различных сферах, путем сведения их к одной формальной структуре, которое типично для мышления, остающегося в категориях мифа.

Суммируя прежние замечания, можно еще раз поставить вопрос: какие содержание, структуры и свойства концепции Леонтьева, свидетельствуя о русской оригинальности ее, делают ее, по меньшей мере потенциально, действительной альтернативой по отношению к доминирующим в культурной традиции России способам концептуализации мира? Напомним их кратко: указание на неизбежную антиномичность человеческих категорий и культурно-общественных ценностей (в том числе присущий им потенциал самоотрицания); сомнение в положении о принципиальной непротиворечивости всех подлинных ценностей, которая предполагает, более или менее непосредственно, состояние мифологического coincidentia oppositorum; указание на неакциден-тальную, непреходящую многомерность мира, соответствующее ей множество не сводимых друг к другу и зачастую сталкивающихся друг с другом разнообразных порядков смысла, обладающих собственными автономными критериями, нормами и стандартами. Упомянем также видение различий между разными типами знания, своеобразия способов интеллектуального изучения мира, приемов обоснования формулируемых утверждений об определенных познавательных границах, которые делают невозможными редукционистские схемы вписывания смысла в некую целостность. К этому же ряду относится сознание необходимости делать понятийные различия, считающиеся с постоянным разнообразием отдельных феноменов и аспектов бытия.

Не менее важным было то, что позиция Леонтьева сделала наглядной неизбежность ситуации выбора и потребность во взаимной иерархизации перекликающихся друг с другом, хотя и равно истинных, аксиологических ценностей и систем, необходимость цены, которую приходится за этот выбор заплатить, без тени иллюзии, что она делает возможными полные и окончательные решения; выход за пределы типично русской дихотомии: либо все добро целиком, либо никакого добра; неприятие перспективы самоуничтожающегося зла, его финалистски понятой конверсии в добро, указание сложности взаимоотношений между sacrum и profanum, их взаимозависимости и в то же время отличия, опасности попыток их смешивания, редукции или использования как идеологического инструмента. Следует также подчеркнуть отчетливо постулируемую Леонтьевым необходимость отделения проблемы анализа процесса и структуры предметной действительности от проблемы ее оценки и привносящих в нее чуждые ей смыслы сравнений, отделения фактов от способов их интерпретации, необходимость различения позиции и критериев науки от точки зрения веры, ищущей за слоем эмпирической действительности скрытый, невозможный для научной объективизации, религиозный, историософский или философский смысл. “Другое дело, – писал Леонтьев, – религиозная истина моей веры; и другое дело – истина исторического взгляда”, обращающего внимание не на окончательный смысл происходящих в истории явлений и процессов, а на их культурные и общественные содержания, механизмы, закономерности и последствия.

Это сопровождалось сознательно принятой позицией демифологизации и демифологизации демифологизации, которая обнаруживает механизмы возникновения разного рода форм ложного сознания, типичных для нового времени, по сути квазирелигиозных культов и идеологий, указывает на их опасные следствия в индивидуальной и общественной жизни. Открывая под слоем высоких гуманистических лозунгов их скрытые предпосылки, открывая эмоции, мотивации и интересы, которым служат сведение высших типов ценностей к низшим и использование первых в качестве инструментов, Леонтьев указывал способ освобождения от “греха” наивности и ереси утопизма. Он, однако, воздерживался от деструктивной абсолютизации такого “искусства подозрений”, крайнего редукционизма, показывая его нигилистические последствия, а также возможные средства противостояния им: выбор и верность высшим ценностям при сохранении сознания всей сложности их вовлеченности в многоаспектные, полные конфликтов порядки бытия и ценностей.

Создатель концепции “византийского православия” указывал на целесообразность и возможность выхода за пределы типичных для русской ментальности дихотомий, таких как: перспектива земного, национально окрашенного рая – нигилистическое отчаяние; полное принятие и одобрение – совершенный отказ; традиционно православная духовность, обращенная исключительно к трансценденции, – интеллигентский морализм, сосредоточенный только на внешнем мире; убеждение в неограниченной свободе созидания и переделки всего – тотальный фатализм и пассивность; тяготение к отождествлению историко-эмпирического и эсхатологического аспекта действительности – отрицание, обычно программно агрессивное, порядка Трансценденции; “древнерусское” славянофильство – “чисто европейское” западничество и т.п. Автор “Византизма и славянства” подверг сомнению также лелеемые в его стране ожидания “всеобщей гармонии”, связанные с “последним словом”, которое когда-нибудь скажет миру Россия.

Если посмотреть на мыслительную концепцию Леонтьева в перспективе оппозиции “славянофильство – западничество”, “Россия – Европа (Запад)”, то можно обнаружить в ней попытку принципиального выхода из рамок их дихотомии, выработки точки зрения, трансцендентной в отношении каждого из ее членов, позволяющей заметить не только их взаимное противопоставление, но также взаимозависимость и общность. Такие возможности должна была дать предлагаемая им точка зрения. Она предполагала, с одной стороны, выработку подлинной, “византийской” позиции христианства, представляющего собой праисточник религиозно-культурного единства как России, так и Европы, позиции, свободной одновременно от адаптационных деформаций нового времени, национального эгоизма, идеологических злоупотреблений, а с другой – “естественноисторическое” понимание законов органического развития, вмещающее в себя не только индивидуальное своеобразие, но и универсальные закономерности.

В рамках леонтьевской концепции “триединого процесса” Россия предстала как в определенной мере своеобразный общественно-культурный организм, во многом отличный от западных обществ, но при этом регулируемый универсальными закономерностями структуры и динамики человеческих сообществ, сравнимый с аналогичными организмами на Западе и в истории вообще. Общественные “организмы” становились поэтому доступными для познавательного изучения в категориях социологических универсалий, позволяющих заметить в них сложность способов внутренней интеграции, гетерогенность составляющих элементов и подструктур, противоречия между ценностями и интересами, эмоциями и калькуляцией и т.п. Это касалось также обществ будущего – и вообще доступных мышлению человеческих сообществ, – подрывая основы каких бы то ни было проектов земной эсхатологии, надежд, связанных с предполагаемой привилегией исключительной свободы, с возможностью окончательного решения Россией великих общественных проблем, согласования всех подлинных ценностей и т.п. Наблюдаемые в России разнообразные проявления конфликтов, дезорганизации и разложения также автоматически утрачивали в принципе приписываемый им славянофилами экзогенный характер; они не должны были быть также понимаемы в финалистически де-факто воспринятых категориях монолинейного (т.е. европоцентристски направленного) общественного развития, близкого радикальным русским западникам.

Исключительность места и значения концепции Леонтьева в русской интеллектуальной и культурной традиции состоит, как я старался показать, прежде всего именно в том, что, представляя co6oif ее – и вообще культуры, выросшей на почве православия в России, – несомненный элемент, она вырабатывает в то же время точку зрения, во многих отношениях трансцендентную относительно доминирующего там веками бытования данной традиции, вместе со свойственным ему типом позиций, характером перцепции и концептуализации действительности. Она создает ситуацию критической дистанции, возможность совершения проблематизации мира, знания о нем, иерархиза-ции ценностей и т.п. в значительной степени иным образом, выходящим за пределы изначально закладываемой и натурализованной очевидности основ и \’’предубеждений” родной культуры. Она обнаруживает и определенным образом направляет возможность и потребность существенных переоценок, указывая горизонт мыслительного и жизненного преобразования, освобождения из состояния неосознанной погруженности в коллективное самопонимание, относящееся к способу переживания и понимания действительности, а также ритуализированному способу постановки вопроса о мире, России и самом себе.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *