О структуре архаичного коллективного представления

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Архаичное коллективное представление то слишком широко для слова и тогда его «взрывает», и оно распадается на массу мелких, более точных, схватывающих отдельные детали слов, то слишком тесно, и оно лопается под давлением огромных, вырастающих из его материала картин.

Исследователями давно замечено пристальное внимание общественных групп, находящихся на низших ступенях культуры, к малейшим деталям растений, если они их выращивают или собирают, птиц и животных, если в какой-то степени они могут быть полезны. Это понятно, поскольку от этих знаний может зависеть их выживание. Не менее пристально их взгляд фиксирует перемены в погоде, малейшие изменения в ее привычных проявлениях. Каждый признак снежного покрова, если речь идет о народах Севера, или перемена в облике леса, среди которого живут пигмеи, отмечается, причем для каждой особенности имеется свое слово.

Выдающийся французский культуролог Кл. Леви-Строс посвятил этой теме целую главу в книге «Дикая фиалка». В частности, он отмечал, что у индейцев теуа Новой Мексики в языке используются отдельные слова для каждой части птицы или животного. Для морфологического описания листьев дерева или растения применяется сорок разнообразных терминов. Существует пятнадцать отдельных слов для обозначения различных частей кукурузы.

Так отдельный образ, запечатленный в коллективном представлении народа, расщепляется на максимум отдельных конкретных изображений. Из одного зерна вырастает целый пучок обозначений, и их богатство на поле мышления, несомненно, не всегда облегчает ход его работы.

В другом направлении работает мысль, когда лепит обобщенный, но не утрачивающий своей конкретности образ. Здесь опять-таки чрезвычайно плодотворны наблюдения М.А. Коростовцева.

Вот один из примеров, взятый из его книги «Религия Древнего Египта». Это история сокола, превратившегося в праотца фараонов и великого бога. В его судьбе переплелись две биографии: одна состоит в медленном и по сю пору остающимся не до конца проясненном превращении птицы народным сознанием в божество, причем одно из величайших; второй, мифологический, проще: великий бог родился у Исиды, а его отцом был сам Осирис. Но в конечном счете оба пути вышли из одного гнезда: коллективного представления о реющей в небе рядом с солнцем птице. Само ее название происходило от древнеегипетского обозначения неба. Более того, как проницательно отмечал М.А. Коростовцев, с соколом были теснейшим образом связаны понятия «бог», «царь» и «Хор». Неслучайно поэтому убийство этой птицы каралось смертью. Таким образом, изначально простейшее коллективное представление превратилось в сложнейший клубок образов.

Мифология растаскивала подобные коллективные представления по частям. На их почве, в сущности, выросла вся египетская мифология. И очень древние ключевые элементы миропонимания находили свое выражение не в абстрактных рассуждениях, а в ярких мифологических картинах. Идея борьбы Добра со Злом, глубоко волнующая не только древних, первоначально выглядела как яростная, не прекращающаяся схватка между богом света Хором и богом тьмы Сетхом. И когда Хор своими крыльями охватывает корону фараонов, как бы защищая ее от врагов, сама царская власть получает его благословение как власть благодетельная. Наконец, именно его крылья были теми крыльями, что помогали солнечному диску взмывать ввысь, принося Египту свет и благодатное тепло. И в то же время некоторые из крупнейших египтологов придерживались мнения, что Крылатый Диск — нечто вроде герба, символизирующего единый Египет, а крылья диска — Верхний и Нижний Египет.

Так в истории постепенно раскрывается все заложенное изначально в архаичном коллективном представлении содержание, и каждый новый его отдельный побег, в свою очередь, становится источником новых образов, за которыми скрываются новые идеи.

Чрезвычайно противоречив и многогранен образ змеи. Удивительно, но этому смертельно опасному, всегда готовому к гибельному укусу существу была уготована двойственная судьба: в мифологии Древнего Египта это или змей Апопи, живущий во мраке подземного мира и восстающий против Ра с его стремлением к свету, или кобра, становящаяся уреем, который обвивается вокруг короны фараонов государя.

В коллективных представлениях африканцев о змее страх перед этим пресмыкающимся переплетается с убеждением, что змей служит воплощением мужского начала в мироздании и защитником господства мужчин над женщинами в обществах, где мужское преобладание было вообще первым признаком зарождающегося социального размежевания. У многих народов существовало убеждение, что между змеем и мужчиной всегда существовала глубинная связь. Нигерийский писатель Чинуа Ачебе, стремящийся в своих произведениях раскрывать самую суть переживающей время ломки культуры своего родного народа, игбо, в романе «Стрела бога» вкладывает в уста плотника Мозеса Уначукву рассказ о том, как целая деревня погибла, после того как шестеро братьев — ее жителей убили королевского питона и сварили из его тела похлебку. Но ее хватило только на четверых, и братья перессорились между собой, да так, что дело дошло до кровавой драки. Втянулись в нее все жители деревни. Ее уцелевшие жители разбежались по другим деревням. В конце рассказа плотник приоткрывает подспудный смысл произошедшего: питон был сородичем всех мужчин Уму-ару и, убив его, братья совершили святотатственный акт осквернения деревни, равнозначный по последствиям с убийством родного по крови человека.

Образ змея позволял древнему человеку связать в единый узел несколько важнейших представлений и несколько линий поведения. Согласно одному движению мысли, змей охраняет воду, укрываясь в реках, старых колодцах, прудах. Если он погибает, в крае наступает засуха. Отношения воды со змеем тем более противоречивы, что вода олицетворяет женское начало во вселенной. Может быть, змея связывали супружеские узы с кем-либо из женских божеств местности? Это очень вероятно. Тем более что и ежегодных жертв он требовал от ближайших к его логову деревень в виде юных девушек. В некоторых африканских мифах прямо указывалось, что жертва была невестой змея.

Второй узел представлений связан с уже упоминавшимся архаичным суждением о змее как олицетворении мужского начала. Основатель Лагоса скрывался в теле гигантского удава. Иногда змей на глазах женщины превращался в мужчину. Наконец, по тем же поверьям, змей становился вместилищем души умершего мужчины. Это во многом объясняет осторожное, даже временами почтительное отношение людей к опасным пресмыкающимся.

Еще один круг представлений включал видение змеи как символа бесконечности, символа бессмертия. «Постепенно архаичное сознание вознесло змея до огромных высот; в древних мифологиях Африки он предстает то олицетворением мужского начала водной стихии, то символом небесной радуги, а иной раз — и земной ипостасью бога молний. Обычно мифический змей обитает в своей родной стихии — воде, но зачастую его царство расположено в лесной чащобе, в глубоких пещерах, а то и в подземном мире, там, где находятся «деревни умерших». Из этих глубин мифического пространства змей является людям как хранитель мудрости, посвященный в таинства жизни и смерти. Его могущество огромно». Так рисовался мне образ змея в народных представлениях в Африке к югу от Сахары, как он вырастал из местных сказок и мифов.

Очевидно, что архаичное коллективное представление о змее было много шире, много объемнее, чем обозначающее это существо слово. У слова не хватало «емкости», чтобы охватить все грани пресмыкающегося, ставшего богом и воплощением мудрости, символом бессмертия и бесконечности, образом творца мироздания, но и носителя угрозы мгновенной смерти, олицетворения зла.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *