О структуре архаичного коллективного представления

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Вместе с тем, обнаруживается и одна из важнейших особенностей структуры архаичного коллективного представления. Ее можно назвать «зернистостью», соединением в единых рамках различных «зерен» мыслеобраза. Это открывало возможность срастания с другими коллективными представлениями в сложные мыслеобразные конструкции, мифологемы; каждое «зерно» к тому же обладало собственной динамикой противоречивого развития, позволяющей из одного архаичного коллективного представления, как мы видели это на примере мифического змея, вырастать целому пучку новых образов, причем идущих в разных, а то и противоположных направлениях. Временами они образовывали своеобразные мифометафоры, смысл которых едва проступал из-под мифологического образного груза.

В этой связи нельзя не вспомнить об одной из интереснейших фигур африканского общества и о величайшей фигуре африканской мифологии — о кузнеце. У народов Африки к югу от Сахары внутренняя противоречивость представления об этом герое до удивления четко прочерчена, проистекая как из его положения в обществе, так и его осмысления в мифологии. С одной стороны, это великий культурный герой, даровавший обществу, помимо искусства выплавки и обработки металлов, многочисленные сельскохозяйственные культуры, принесший людям свет и умение пользоваться огнем много шире, чем раньше, а с другой — олицетворение опасных для человека сил. В деревенской жизни он — неприкасаемый, от которого лучше держаться подальше, но, вместе с тем, он зачастую являлся основателем государства, царем, наделенным немалой властью. К примеру, по преданиям, кузнецом был первый царь государства Конго, одного из крупнейших в районе экватора.

Поразительно, как в одном представлении в зародыше уживались обе линии осмысления этой фигуры, причем сами отрицательные качества кузнеца развиваются из его положительных свойств. И vice versa. Подобное видение кузнеца не будет выглядеть столь странным, если вспомнить о его месте в деревенской жизни. Кузня располагалась в стороне от крестьянского поселения, что объяснялось не одними соображениями безопасности, но и опасениями случайного осквернения от общения с человеком, находившимся постоянно в контакте с самыми могучими хтоническими силами — огнем, землей, воздухом, водой, металлом. Не только по представлениям африканцев, но и в Древнем Китае это были пять важнейших стихий, пять элементов мироздания. Сам выплавляемый кузнецом металл был отмечен мужским началом и опасен для женщин, которые не могли даже готовить пищу рядом с обрабатываемым металлом. Этот металл мог ослабить способность женщины к деторождению.

Если, с одной стороны, общение с хтоническими силами придавало кузнецу особую власть, — так, он успешно разрешал споры между деревнями, устанавливал мир между враждовавшими соседями, был способен исцелять, — то, с другой стороны, его часто принимали за опасного колдуна.

Эпос западносуданских манде о великом государе Сундъяте посвящен рассказу о его борьбе с кузнецом-колдуном Сумаоро. Замечательному герою, олицетворяющему светлые силы мира, удалось тяжело ранить зловещего врага, только после того как в его луке оказалась стрела с наконечником из шпоры белого петуха, птицы света. Так в символическом плане свет торжествовал над мраком.

Круг мифов о великом кузнеце представляет как бы второй этап развития древних мифов об огне вообще. Они соответствуют различным стадиям развития самого архаичного общества: первый, древнейший, соответствует периоду становления человеческой культуры, когда в орудиях труда и в оружии царил камень, тогда как второй -времени зарождения первых государств и освоения металла в хозяйстве и войне. И круг мифов о кузнеце вырастал на почве более архаичных образов, из рассказов, описывающих, как собака приносит огонь людям, похитив его у бога. Но она же принесет им и смерть. Та двоичность, что вызывает в конце концов расщепление образа кузнеца, отчетливо ощутима на самой первой ступени мифов об огне.

В сущности, эта двоичность присуща структуре каждого архаичного коллективного представления. Таким в полном смысле слова было и представление о божественной единице, насыщенное богатейшим содержанием. С ходом времени из одной Великой единицы возникают первые числа — два и три, а из других вырастают огромные мировоззренческие композиции, вроде той, что в Древнем Китае окружила инь и ян, знаки женского и мужского начал. И она же — знак оси мироздания.

В сущности, инь и ян — два наиболее абстрактных обозначения присущей мирозданию в его движении двоичности. Они полностью лишены конкретного содержания и в силу этого стали своего рода емкостями, поглощающими любую двоичную конкретность — холод и жар, застой и движение, левое и правое, мужское и женское. И так до бесконечности.

Эта черта двух великих понятий китайской мысли превратила их в многоликие образы, источник многочисленных метаморфоз, столь украшающих китайскую культуру. Особенностью этих двух представлений была способность к внутренней динамике, приводившей их к перерождению в свою противоположность, когда «ян» открывал двери развития в природе перед «инь», и вместо холода приходило тепло, и мир оживал. Так в оболочке насыщенных конкретностью древних мыслеобразов воплощалась животворная диалектика мироздания, как она понималась древними.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *