О структуре архаичного коллективного представления

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Глубокий исследователь архаичной культуры Мирча Элиаде иначе понимает отношения древнейших обществ с мифом, иначе понимает их видение времени. На мой взгляд, то, что он писал, было характерным, может быть, для жречества, для обрядности, но не для повседневной жизни простого люда. Иначе трудно объяснить некоторые его суждения.

Вот как, в частности, он рассматривал отношение древнего человека к времени, а следовательно, и к истории:

«Собственно говоря, если рассматривать жизнь архаического человека в истинной ее перспективе, она (сведенная к повторению архетипических действий, иными словами, к категориям, а не к событиям, к непрерывному повторению все тех же изначальных мифов и т.д.) хотя и длится во времени, но не несет на себе его груза, не замечает его необратимости, иными словами, никак не считается с тем, что является характерным и решающим в осознании времени. Как мистик, как религиозный человек, первобытный человек живет в постоянном настоящем. (И именно в этом смысле можно назвать религиозного человека «первобытным»: он повторяет жесты кого-то другого и благодаря этому повторению непрерывно живет в настоящем».)

Из этой позиции вытекает и второе суждение ученого:

«В проявлениях своего сознательного поведения «первобытный», архаический человек не знает действия, которое не было произведено и пережито ранее кем-то другим, и притом не человеком. То, что он делает, уже делалось. Его жизнь — непрерывное повторение действий, открытых другими».

Рассматривая эти идеи румынского ученого, нельзя, прежде всего, не заметить, что его понимание архаики исторически очень расплывчато. Думается, относить его можно лишь к эпохам развития, которые предшествовали появлению государственных образований. Тогда общественная мысль действительно видела мифическое в реальности и не противопоставляло мифический и реальный миры. Хотя, думается, и тогда она умела увидеть различие между судьбами мифических героев и своей участью. В определенной степени был свойствен древним обществам определенный консерватизм, страх перед новизной, хотя нельзя забывать и того, как быстро распространились по всей Тропической и Южной Африке завезенные туда после открытия Америки такие сельскохозяйственные культуры, как маис, батат, земляной орех, томаты, фасоль. Видимо, живой, хваткий ум африканцев быстро определял, что действительно ценно, а что всего лишь некая призрачная фикция. И страх перед новизной оказался бессилен остановить желание обогатить свой пищевой рацион или применить более производительные новые орудия труда.

Вряд ли справедливы суждения исследователя об отношении древнего человека, всего архаичного сознания к истории. Верно, что в глубочайшей древности людьми, жившими небольшими, редко разбросанными группами, по всей видимости, не придавалось значения исторической памяти. В частности, у мелких племен Африки к югу от Сахары, живущих в чащобе тропического леса вдали одна от другой, действительно наблюдается отсутствие исторических воспоминаний, хотя нельзя не задуматься, не забыто ли ими собственное прошлое за долгие годы, может быть, столетия лесного одиночества. Но обычно более или менее крупные этнические группы дорожат своими историческими преданиями, которые, правда, корнями уходят в мифологию, с которой тесно переплетаются, но становятся тем реалистичнее, чем ближе они к современности. К примеру, у многих народов Западного Судана существует каста певцов, чья обязанность — сохранять исторические предания, родословные вождей, рассказы о подвигах героев, важнейшие племенные мифы.

Румынский исследователь, похоже, упустил из виду, что наиболее важные космогонические мифы создавались многие столетия, а то и тысячелетия спустя после рассказываемых в них событий. Их авторы пытались восстановить ход мысли богов, каким он мог быть в далеком мифическом прошлом. В результате современность и отдаленнейшее прошлое совмещены в мифологических преданиях самым странным образом. Можно ли принимать движение мысли, господствующее в этих легендах, за типичное для эпохи их создания? В любом случае, с ходом времени шла выработка людьми «божественных» прецедентов для главных обычаев и обрядов, а будучи освященными в мифологии, они возвращались к живущим как непреложная, одобренная самими богами модель поведения.

Являлась ли жизнь древнего человека лишь повторением действий, открытых другими? Отчасти это верно в отношении жрецов, день за днем повторяющих предписанные обряды. Но и в храмах монотонное движение жизни нередко нарушалось вторжением событий, происходивших во внешнем мире.

Читая «Илиаду» и «Одиссею», с особенной остротой воспринимаешь надуманность основных утверждений Элиаде. Во-первых, это исторические эпопеи, правдивость которых в основном пункте была блистательно подтверждена открытиями Шлимана сначала на месте некогда существовавшей Трои, а затем и в Микенах. А во-вторых, Гомер воспевал героев, творивших собственную жизнь, а отнюдь не повторяющих деяния, совершенные некогда другими. Будучи глубоко религиозен, свое повествование поэт выстраивает так, что воля богов и действия героев тесно переплетены. Более того, в описываемые им времена, как верили слушатели гомеровских эпосов, среди людей было немало прямых потомков богов, как, скажем, прекрасная Елена, зачатая ее матерью от Зевса. И тем не менее реализм поэта удивителен! Его портреты Ахилла, Одиссея, Гектора, Нестора, Навсикаи, Пенелопы и многих других лиц в каждое мгновение их существования столь жизненны, они обрисованы столь правдиво, что нельзя и сегодня без волнения следить за их испытаниями. А если вспомнить, что воспринимаемые нами как сказка эпизоды, вроде описания Сциллы и Харибды, современниками Гомера считались вполне достоверными, их впечатления были еще более глубокими, события переживались многократно сильнее, чем нами.

Можно с достаточной степенью уверенности предполагать, что в исторически обозримые времена в общественном сознании древних народов, в таких крошечных ячейках этого сознания, как коллективные архаичные представления, уже установилось более или менее устойчивое равновесие между основными элементами их внутренней структуры: между мифическим и реалистичным началами, между образной конкретностью и абстрактной отвлеченностью, между магической внешней причинностью и осознанием реальных глубинных взаимосвязей между событиями и явлениями. Конечно, это равновесие всегда оказывалось зыбким, и при крутых социальных переменах, когда общественный разум оказывался вынужден пересматривать даже базовые основы своего мировидения, легко нарушалось.

Но в принципе они были чрезвычайно устойчивы.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *